Петрович
Моё очередное лето, надеюсь не последнее,
Но последний отдых — это точно.
Хотел испытать настроение летнее,
Хотел испытать его срочно.
Знакомый двор, большинство лиц знакомы.
Качели, горки, лебеди из покрышек
И, почему-то, садовые гномы —
Толпа фарфоровых коротышек.
Серые панели как большие гробы,
Как бессмысленные коробки с бездушными глазами.
Как небрежная щетина из них торчали трубы —
Такие серые панели, не схожие с домами,
А их входные двери как треснутые губы,
Парочек на крыше больше нет
И всё смотрелось как без души и судьбы,
Как засохший, древний след,
Что как шрам в глубине воспоминаний
Давал знать о том, что время неостановимо,
Несмотря на горячую голову знаний,
Которые открывают то, что незримо.
Никто не улыбался больше во дворе
И не осталось яркого лучика радости,
На улице лето, но люди будто в январе
И горькими чувствовались сладости.
Один единственный мужчина улыбался,
Как блеклый свет в бездонной пустоте.
Край губы ехидно поднимался
И золотой зуб сверкал в темноте.
Герберт Петрович Ковалёв — хороший человек,
Я знаю его ещё с малых лет,
Наполовину румын, наполовину грек,
Стройный, видный силуэт.
Иссохшая трость, руки пахли вином,
Чёрный козырёк скрывал седые волосы,
Что раньше блестели чайным отливом,
Сухая кожа и скрюченные усы.
Слепой на один глаз, второй был янтарным
С маленькими зелёными пигментами,
С густыми бровями и заострёнными зубами.
Проще говоря — старик был шикарным,
Таким и остался, когда увидел его вновь.
Петрович как всегда шёл один,
Вечно один, не зная, что такое любовь,
На фоне других мужчин.
Ему за семьдесят лет, время близило к смерти,
Но за столь долгий период ни жены, ни возлюбленной.
В квартире не играли дети,
Внуки не собирались толпой.
Он может тоже хотел стать любимым,
Но так уж сложилось — не повезло.
В старости так и остался невинным
И наверное его изнутри жгло,
Но он улыбнулся и выглядел счастливо,
Узнал меня сразу и снял козырёк.
Петрович не изменился — он начал болтливо,
Сверкал как искрящийся фитилёк.
Воспоминания вернули меня обратно,
Перед глазами молодой Петрович.
Он находился рядом, когда мне было отвратно,
А маленький я помогал чинить старый «Москвич».
Ни родители, ни друзья, ни девушки
Не были так близки, каким был он.
Ни кузены, ни бабушки, ни дедушки,
Но лишь Петрович мой уверенный патрон.
Да были бы у меня друзья или девичья любовь,
Да была бы семейная ласка —
Такие действия заменили бы тысячи слов,
Но меня крыла пустая тоска
И лишь Петрович заменил мне людей,
Один человек заменил весь мир.
Он помог стать уверенней,
Он мой надёжный ориентир.
С университетом он мне помогал,
Поддержал в лечении против алкоголизма.
Петрович никогда не лгал,
Меня вдохновляла его харизма.
От тёплых мыслей я заново засиял,
Почувствовал себя как в молодые годы,
Когда Петрович на меня сильно влиял,
Но мы разошлись из-за работы.
Я слушал рассказы милого старика,
Как же рад он был с кем-то поделиться.
Он чистое пламя ровного огонька,
Его аура помогла мне взбодриться.
Одинокий Петрович молвил и молвил,
Мы оба очень сильно скучали.
Он опять меня дополнил
И его слова неописуемо утешали.
А ведь он мне никто, просто сосед
Из противоположного пятиэтажного подъезда,
Но стал как будто личным оберегом,
Стал тем, с кем я делил обед
И так было всегда, бесспорно всегда,
Он стал моим граничным берегом,
За которым бескрайняя вода
И где у костра можно подумать о многом.
Петрович рад меня видеть, и я его тоже,
Он предложил до дома его провести.
Я бы остался у него с ночёвкой, может,
Но хотел свою старую квартиру навестить.
Я провёл старика до подъезда,
Чья деревянная дверь на распашку открыта.
На первом этаже над одной квартирой два маленьких креста,
У другой пустое ржавое корыто.
Во дворе глухо спали машины —
Одни новые, другие почти разваливались.
На детской площадке разноцветные шины —
Когда-то дети у них искренне радовались.
«Спасибо, что приехал в родные края,
Мне давно не хватало глотка свежего воздуха.» —
Такие слова от Петровича услышал я
И улыбка поднялась от уха до уха.
Старик улыбнулся левым кончиком губ
И скрылся в подъезде, поднявшись на четвёртый этаж.
Я направился к себе, прошёл высокий дуб,
А потом завернул за заброшенный гараж.
Моя квартира ощущалась совсем иначе.
Да, тот же красный ковёр на стене в гостиной,
В моей комнате футбольный мячик,
Картина на кухне с мордой козлиной.
Но квартира потускнела и высохла,
Как забытая пустошь из прошедших эпох,
Не представляя из себя никакого символа,
Словно вот-вот и вырос бы мох.
Я уснул, но утром было неуютно,
Словно оказался не в то время, не в том месте.
Освоить изменения достаточно трудно,
Будто я в квартире мебель или вовсе неуместен.
Я пошёл к Петровичу, дверь слегка открыта,
Как будто молчаливый намёк на приглашение.
У него все вещи собраны, посуда вымыта,
Перед иконами библейское прощение.
Но тишина давила на голову
И это было вообще не типично для Петровича,
Как минимум громко работал телевизор,
На котором долго держал взор.
Но когда я в комнату Петровича зашёл,
Тот бледный, лёжа на кровати,
Внезапно в мир иной ушёл
Перед этим написав в открытой тетради:
«Спасибо за всё, дорогой Илюша».
Я сначала заплакал то-ли удивлённо, то-ли тоскливо,
На полу скопилась слёзная лужа
И я чувствовал себя паршиво,
Но быстро смирился, ведь он
Был стариком, прожившим своё.
Я стал организатором похорон
И продал Петровичино старое ружьё.
«И тебе спасибо, старый друг.» —
Проскользнула мысль вот такая.
«Ты помог преодолеть недуг.» —
Вновь подумал я.
Я покинул тот серый двор, серый район,
Поторопившись и никогда не возвращался.
Но я был рад, что спокойно умер он,
Ведь при жизни морально храбро сражался.