Мадина

Абукар и Фатима узнали о сватовстве очень скоро, разве могло оно долго оставаться в тайне? Такие вести распространяются с поразительной быстротой, потому как слишком разветвлены и развиты родственные связи. Фатима пришла в тот же вечер и долго говорила с Магометом и Тамарой, начав с выражения возмущения по поводу того, что они вообще допустили начало сватовства, несмотря на данное ей слово. Ведь достаточно было сказать сразу, что у них уже есть уговор с другими людьми, и сваты бы не пришли. Прекрасно понимая, что все это, дело рук Тамары и старшей сестры Магомета, Фатима весь свой гнев направила против Тамары. Магомет заверил ее, что не намерен пока ничего решать и что в любом случае не станет неволить дочь.

- Это нас мало успокаивает, Магомет, - возразила Фатима - Ты должен им отказать, чтобы мы могли прислать своих сватов. Сам понимаешь, пока с теми дело не порвано, мы не можем сделать этого.

- Да и вашим незачем спешить. Пусть девушка спокойно учится.

- Но ты же сам понимаешь, что это уже невозможно. Люди не оставят в покое ни ее, ни тебя. Я вижу, моя сестра изменила мнение о нашем уговоре - Фатима испытующе смотрела на Тамару - Мы ведь с тобой давно договорились обо всем. Или ты забыла? Аллагь вам не простит, если насильно ее отдадите, позарившись на их знатность и богатство.

   - Что ты говоришь?! Нам то какой прок от чужой именитости и богатства! - бурно возмутилась Тамара, и именно потому, что Фатима попала не в бровь, а в глаз, как раз это было ей далеко небезразлично.

Но Фатима, будто и не слышала ее, продолжая в прежнем тоне.

- Девушке то что толку от его машины и полного дома денег, если он сам ей нужен не больше, чем божья кара! Лучше не лишайте ее счастья, не простится вам это никогда. Вы же можете отдать ее за другого, очень хорошего парня, который ей нужен и с которым она будет счастлива.

- А ты откуда знаешь, кто ей нужен? - Магомета несколько задела сама эта новость и особенно уверенность, с какой говорила Фатима.

- Можешь не сомневаться, знаю, что говорю. Как-никак, Ибрагим мне дорог не меньше сына, да и Мадину я люблю, как свою дочь. Кому же, как не матери, знать, что в сердце её ребенка? - Фатима покосилась на Тамару - Да и Тамаре это хорошо известно.

Тамара лишь глубоко вздохнула в ответ и отвела взгляд. В конце концов Фатима успокоилась, только заручившись обещанием Магомета в следующий визит оборвать сватовство. Тамаре она больше не доверяла, поскольку женским чутьем угадывала, что она в этом деле ненадежная союзница, если и вовсе не противница.

- Тогда мы на следующий же день пришлем сватов - заверила Фатима.

- Кто виноват, что вы раньше этого не сделали?

- Зачем так говоришь, Тамара? Ты же хорошо знаешь, почему так получилось! - искренне возмутилась Фатима - В этом повинно только лишь благородство тех людей, не позволивший им затевать сватовство на 2 день после похорон.

      Чуть ли не каждый вечер или сама Фатима, или Лида стали заглядывать к ним ненадолго, "на разведку", как на днях призналась Мадине Лида. Но на этот раз, Лиду привела более важная причина, она принесла письмо от Ибрагима. Мадина спрятала с шутливой торжественностью врученный ей конверт. Лида принялась настаивать, чтобы она прочитала при ней, но Мадина отказалась.

- Оно же у тебя в руках было, вскрыла бы и прочла, если загорелось.

Лида обняла её.

- Я бы и не стала вынуждать тебя читать вслух, зря испугалась. Это я нарочно к тебе приставала, хотела испытать. Даже если бы очень попросила прочесть, и то я бы не стала, потому что мне Ибрагим написал, что это только для тебя. А его я готова слушаться во всем.

- Лучше расскажи, о чем он тебе написал.

- Вот приди и сама прочти. Уж я то не стану запрещать. С тех пор, как зять купил тебе гармошку, ты и вовсе перестала приходить к нам. Уж лучше бы у тебя её не было!

- Думала, всегда так будет, что у тебя она есть, а у меня нет?

Оставшись одна, Мадина заперла дверь на крючок, достала из- под скатерти письмо и забралась на диван.

      После обычных приветствий и традиционных вопросов, Ибрагим писал о своих переживаниях и тревогах по поводу того, что они теперь врозь, и что он сожалеет об этом и горько раскаивается, что уехал, так и не добившись своего, вняв её просьбам подождать.

"... Но я тешу себя надеждой на то, что мое долготерпение в конце концов будет вознаграждено. Мадина, передо мной всё время твоё грустное лицо, твои глаза, полные слез. Если бы ты только знала, как мне хотелось тогда обнять тебя, осушить твои глаза! Но разве бы я посмел сделать это?! Мне казалось, что причина твоих слез, мое нежеланное прикосновение, оскорбившее тебя. Ты же у меня воплощение стыдливости и целомудрия. Но сейчас, восстанавливая в памяти нашу последнюю встречу в мельчайших деталях, мне кажется, что не это было причиной тех твоих слез, а мой отъезд. Я был бы счастлив увериться в этом.
      Родная моя, милая Мадина! Мне доставляет невыразимое наслаждение писать те эти слова, звучащие в моем сердце чудесной музыкой. Как они подходят тебе, твоему имени! Жаль, что в нашем языке нет таких прекрасных слов. Но ничего, зато в нем есть много других хороших слов, и я скажу тебе их, Мадина, когда мы наконец будем вдвоем, и буду говорить всю жизнь! Да и разве важно на каком языке их произносить? Главное, чтобы шли они из самой глубины сердца. Как бы я хотел видеть твоё лицо, когда читаешь эти строки! Не смеешься ли надо мной? Не считаешь ли, что это я вдали от родины так расчувствовался, ударился в сентиментальность? Ты не должна так думать, Мадина. Надеюсь, ты знаешь меня настолько, чтобы не думать обо мне так. Я никогда не говорил тебе о своих чувствах, но не потому вовсе, что не находил для этого слов, они всегда были и есть в моем сердце. Я просто стеснялся говорить тебе их вслух. Да-да, представь себе, что я, здоровенный взрослый дядя, и впрямь стесняюсь тебя, совсем еще девчонка!  Смешно, да? . . Гордая моя недотрога! . . Знай, дороже и желаннее тебя у меня на всем этом свете никого нет и не будет никогда! А обо всем остальном я скажу тебе потом, когда будем вместе, у нас ведь ещё целая жизнь впереди. Мадина, надеюсь, ты простишь мне, что я все же нарушил данное тебе обещание. Возможно, ты узнаешь об этом раньше, чем дойдет это письмо. Я имею в виду сватовство. Очень тебя прошу не препятствовать ему. Я буду чувствовать себя здесь гораздо спокойнее, если буду знать, что ты - моя невеста не только в моем сердце, но и перед людьми..."

      В конце Ибрагим сообщал, что ему с товарищами в ближайшее время предстоит переехать на другой объект и что сразу же по прибытии на новое место напишет ей, сообщит свой адрес и тогда будет с нетерпением ждать ответа. Мадина уткнулась лицом в письмо, ладонями прижимая драгоценные листки к пылающим щекам и вдыхая исходящий от них едва уловимый запах табака и еще чего- то незнакомого, далекого, и несколько минут неподвижно сидела в такой позе. Потом любовно сложила листки, вложила в конверт и привычным, исконно женским движением спрятала на груди. Ощутив прохладное прикосновение конверта, подумала о том, что его не так давно держали руки Ибрагима. Эта мысль неожиданно взволновала так, словно в самом деле почувствовала прикосновения его рук. Устыдившись этих своих непрошеных мыслей и вызванных ими смутных, волнующих ощущений, она со стыдливой поспешностью извлекла конверт и, пошарив вокруг глазами, спрятала в шифоньере под стопкой постельного белья, зная, что сюда никто, кроме неё, не заглянет.

Выключив свет, она вновь забралась на диван и предалась размышлениям. Вспомнила прощальную встречу, теперь уже по-новому осмысливая каждый жест, каждое слово Ибрагима, его взгляды.

"Как хорошо он думает обо мне, оказывается! Какие слова красивые написал! Так только в книгах, да в кино говорят. Спрашиваешь, не смеюсь ли над твоими словами? Как можно над ними смеяться? Мне плакать хочется от счастья. А вот то, что ты якобы стесняешься меня, и в самом деле смешно и неправда. Это я все время стесняюсь тебя. "Взрослый дядя"! Скажешь тоже! Какой же ты дядя? Это вот тот, что кружит теперь надо мной ястребом, действительно дядя. Ну ничего, теперь Абукар и тётя Фатима взялись за дело, так что всё будет хорошо. "

      Эта мысль вернула её к действительности. "Ва, Ибрагим! Знал бы ты, как трудно мне здесь приходится! Ты просишь простить за то, что нарушил обещание. А я столько перетерпела за последнее время, что теперь не прощаю тебе, что ты сделал это так поздно! Но в этом я тебе, конечно, никогда не признаюсь."

Мадина рисовала в своем воображении предстоящую встречу с Ибрагимом, пытаясь представить его движения, жесты, слова, какими заговорит теперь, ведь в письме он наговорил ей столько восторженных слов, что аж голова закружилась.

Не в силах больше сдерживать переполнявшие сердце чувства, она взяла гармонь и негромко заиграла. Из-под пальцев лилась необыкновенно нежная, задушевная мелодия. Это пело само юное сердце девушки, полное любовного томления, не совсем еще осознанного ею. Письмо Мадина не показала даже Наташе, от которой до сих пор ничего не утаивала. Она же желала делать свидетелем третье лицо, даже если это задушевная подруга, боясь, что неизбежное в таком случае обсуждение письма оскорбит чувства Ибрагима, нарушит сокровенную святость ее ответного чувства.

Как вам глава? 🤗