Мадина

Увлекшись, Мадина словно совсем забыла о присутствующих. Чутко склоненная голова, едва тронутые загадочной улыбкой губы и светящийся задумчивой мечтательностью, устремленный теперь вдаль взгляд свидетельствовали о том, что играет она для души. С самого начала испытующе поглядывавший на нее Ибрагим все больше убеждался, что самонадеянно задуманная им оборона с каждой минутой неумолимо слабеет.
"Как поразительно она изменилась за эти две-три недели. И с каким достоинством держится... "- думал он, отводя глаза из боязни, что его красноречивый взгляд будет перехвачен присутствующими. Но дело было вовсе не в том, что изменилась Мадина. Она была такой же, как и месяц назад. Весь секрет заключался в том, что сам Ибрагим видел ее теперь совсем другими глазами.
      Закончив играть, Мадина коротко вздохнула и, только сейчас заметив, что Лиды в комнате нет, встала, поставила гармонь.
- Пойду я.
- Я тебе пойду! - опять поднялся Беслан. - Садись и играй.
- И не подумаю. С какой стати я буду одна с вами сидеть? Я же не артистка, чтобы по заказу...Между прочим, я играю только тогда, когда мне самой хочется - Мадина пошла к выходу.
- Хочешь, чтобы я насильно тебя усадил? Я могу! - Беслан сделал к ней угрожающее движение. Но Мадина вовремя увернулась
- Если хочешь, чтобы я подчинилась, - собери девушек. А одна я здесь не останусь. Ошибаешься, если считаешь, что мне оч. приятно твое общество.
Закончив играть, Мадина коротко вздохнула и, только сейчас заметив, что Лиды в комнате нет, встала, поставила гармонь. - Пойду я. - Я тебе пойду! - опять поднялся Беслан. - Садись и играй. - И не подумаю. С какой стати я буду одна с вами сидеть? Я же не артистка, чтобы по заказу. . . Между прочим, я играю только тогда, когда мне самой хочется. - Мадина пошла к выходу. Ошибаешься, если считаешь, что мне очень приятно твое общество.
- Глянь, как она разговаривает! Ну никакого стеснения! - покачал головой Беслан. - Здесь ведь и помимо меня человек слушает. Хоть бы из уважения к гостю попридержала язык.
- Что я такого сказала? Ты оскорбила нас уже тем, что выразила пренебрежение нашим обществом, - проговорил Беслан с напускной важностью.
- Что касается тебя, уж как-нибудь переживешь такое оскорбление. А он? И он тоже. Знаем мы, что ему гораздо приятнее другое общество. Видишь, как скучает, - подпустила Мадина шпильку Ибрагиму, и в самом деле сидевшему молча, задумчиво глядя в пол.
- Какое же это общество, если не секрет? - поднял он на нее глаза.
- Какой же это секрет? - бесхитростно улыбнулась Мадина. - При Розе-то, небось, не скучаешь.
Ибрагима неожиданно для него самого сильно задели ее слова.
- Уверяю, что красавица эта вовсе не про мою честь. И насчет общества ты ошибаешься...
- Скажи спасибо, что она не слышит этого.
- Не веришь? Могу стихами сказать, если словам не веришь. - И Ибрагим продекламировал - Нет, не ее так пылко я люблю Не для меня красы ее блистанье...
- И не так вовсе! Зачем стихи коверкаешь?
- Ничего я не коверкаю. А ты знаешь это стихотворение? - улыбнулся Ибрагим, заметив вспыхнувший в ее глазах знакомый интерес.
- Немножко знаю. Не надейся, не проведешь. Мы хотя и не такие ученые, но тоже кое-что знаем.
- Тогда прочти, как правильно, - предложил Ибрагим, довольный, что разговор направился в другое русло.
- Я же не на уроке литературы.
- Ну так и скажи, что не знаешь. А я, между прочим, правильно прочел. Зря споришь со старшими, - нарочно подзадоривал Ибрагим.
- Ты и не старайся меня убедить, напрасный труд. У Лермонтова так:
Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье...
Люблю в тебе я прошлое страданье.
И молодость погибшую мою...
Жаль, у меня нет этих стихов, не то тебе пришлось бы признать поражение.
  - А дальше как? - спросил Ибрагим, со слабой надеждой продлить удовольствие, которое ему доставлял ее искренний порыв доказать свою правоту.
- Дальше сам прочти, если хочешь.
Попрощавшись, Мадина поспешно выскочила за дверь, предупреждая попытку Беслана помешать.
-Так что оставила нас при своих интересах...
Ибрагим встал, принялся медленно прохаживаться по комнате.
- И чего ты с ней спорил? Меня так и подмывало вмешаться, да удержала мужская солидарность.
- Просто интересно было наблюдать за ней. Она спорила с таким азартом, словно от исхода этого спора зависела ее судьба, - снисходительно улыбнулся Ибрагим, будто невзначай останавливаясь у окна. Он видел, как Мадина быстро пересекла двор, приоткрыв дверь кухни, заглянула внутрь, видно, попрощаться с хозяевами, и тут же пошла прочь, отмахиваясь от Лиды, выскочившей из кухни и пытавшейся ее остановить.

Ибрагим второй месяц работал начальником цеха на том самом заводе, где проходил практику, будучи студентом. За это время он не раз побывал в доме дяди, но Мадину видел только однажды, да и то мельком, на улице. И когда мать, узнав, что Абукар приехал домой, решила в ближайшую субботу навестить его, Ибрагим охотно вызвался сопровождать ее, хотя не разделял ее тревоги, вызванной слухами о несчастных случаях, и посмеивался над ее нетерпением воочию убедиться в том, что брат вернулся с заработков невредимым.
Чрезмерные страхи Хавы объяснялись тем, что она очень дорожила братом и жизни своей не мыслила без него. Давно потеряв мужа и оставшись одна с тремя сыновьями, старший из которых тогда только пошел в 1- ый класс, она оказалась, в сущности, почти без средств, и тем, что все-таки смогла поставить детей на ноги, была обязана своему единственному брату, который все эти годы всячески помогал ей. И то, что старшие сыновья уже женились и живут отдельными семьями, самостоятельно, а младший смог выучиться, тоже заслуга брата. По всему этому любая воля Абукара для племянников была законом, и выполняли они ее беспрекословно, тем более что он никогда не злоупотреблял своей властью и по отношению к ним никогда не применял грубого нажима. Собственно, в таковом и нужды не было, поскольку сама жизнь, с детства полная материальных трудностей и повседневных забот, рано сделала их самостоятельными, воспитала в них чувство ответственности, умение соизмерять свои желания и потребности с потребностями и возможностями всей семьи.

Абукара застали дома одного. Сидя посреди комнаты на коврике, он совершал полуденный намаз и на вошедших лишь взглянул искоса, не поворачивая головы. Только завершив молитву, он поднялся, широко улыбаясь, обнял сестру, ответил на приветствие.

- Хорошо, что приехали, Хава! Я завтра утром к вам собирался. Как-никак, ты старше, а значит, я первый должен был навестить тебя.
- Какая разница, ты ко мне или я к тебе раньше. . . Главное, что живые- здоровые встретились- ответила Хава со слезами в голосе, растроганная видом брата. - Посмотри, как ты похудел! Разве можно так не беречь себя? Лучше бы вовсе не ездил туда, не молодой ведь уже.
Абукар и Хава расположились на диване.
- Что же мне остается делать? Если дома буду сидеть, никто не принесет, не скажет: "На..." А тех денег, что я здесь смогу заработать, мне и на свадьбах-похоронах давать не хватит. Сама знаешь, что ни воскресенье, то в одно-два места приглашения бывают. А не пойти никак нельзя. Так как вы тут жили в мое отсутствие?
  - Что нового? - обратился Абукар уже к Ибрагиму, все это время стоявшему у порога, заложив руки за спину. Он, разумеется, не садился в присутствии дяди.
- Да ничего нового, воти.
- Как это ничего нового? Ты разве диплом не получил?
- Диплом-то получил! - не сдержал Ибрагим улыбку, вызванную произношением дяди - Скоро 2 месяца как работаю. Я же писал...
- Но я об этом еще от тебя хотел услышать. Мне здесь рассказали, что ты не забывал мой дом, частенько посещал его. Я очень доволен, что у тебя хватает ума достойно вести себя, сознавать, что нужно делать, а чего нельзя, - с чувством гордости за племянника проговорил Абукар.