❝🖇𝐁𝐎𝐍𝐓𝐄𝐍 𝐓𝐑𝐈𝐎 𝐘𝐀𝐍𝐃𝐄𝐑𝐄❞

୨୧ ┈┈┈┈୨♡୧┈┈┈┈ ୨୧
Третья глава, мои золотые. Эта идея поситила меня ещё очень давно и вообще эта глава должна была быть самой первой, но что-то не сложилось..
Перед прочтением данной главы, рекомендую прослушать песенку, представленную чуть ниже⇩

https://www.youtube.com/watch?v=E0fOMx3A6kM

°Под кожей°
✧__________________
[𝙙𝙚𝙗𝙪𝙩 𝙙𝙪 𝙘𝙝𝙖𝙥𝙞𝙩𝙧𝙚]𓆸
𝘽𝙤𝙣𝙣𝙚 𝙡𝙚𝙘𝙩𝙪𝙧𝙚,милый читатель ❥
✧....................
𓋜𝙃𝙖𝙧𝙪𝙘𝙝𝙞𝙮𝙤 𝙎𝙖𝙣𝙯𝙪
[Харучие Санзу]

【Грех — не просто тень на душе,
а метка, врезанная в плоть,
чтобы навсегда помнить, кому ты принадлежишь.】

Балдахин струится с потолка, как дымчатая вуаль, закрывая роскошную кровать, устланную тяжёлыми простынями цвета вина, в которых вязнет взгляд. Воздух густой, пряный — с примесью дорогого табака и слишком навязчивой лаванды, будто кто-то пытался задушить смрад чужих поступков благовониями. Пространство — огромное, с мраморными колоннами и мягким светом, сочащимся из люстры под потолком, где каждый хрустальный подвес дрожит, как нерв. Здесь всё было вылизано, безупречно, будто для чужого взгляда. Но именно это и отвратительно. Потому что за этим холодным великолепием — ложь. Отпечатки рук на изголовье, скомканные края подушек, искажённый отблеск в зеркале. Здесь слишком чисто, чтобы не быть грязно. И дышать здесь невозможно. Всё кричит — это не место любви. Это место собственности.
Всё в этой комнате было пропитано грехом до последней нити. Даже воздух, тяжёлый и густой, казался слипшимся от чужих прикосновений и клятв, произнесённых в полушёпоте, с лицами, искаженными не любовью, а жадностью. Эти стены видели слишком многое: рыдания, затаённые стоны, боль, превращённую в удовольствие — и обратно. Под ногами — ковёр, впитавший шаги, когда кто-то уходил босиком, дрожа, не оглянувшись. Даже ткань балдахина будто знала, как её срывали, рвали, как она душила горло, когда не хватало слов. Здесь нельзя было смотреть на золото без рвотного позыва, на шёлк — без желания содрать его до кожи, на изголовье — без ощущений чужих рук, всё ещё цепляющихся за твоё дыхание. Здесь не оставалось ни Бога, ни прощения. Только сладкий, вязкий, липкий грех, который ел внутренности изнутри и шептал: «Пути назад нет.»
Ты сидишь на тяжёлом деревянном стуле посреди этого запретного святилища, белые ленты обвивают твоё тело словно лёгкий шелк, но в их объятиях нет свободы — только холодное, неумолимое удержание. На первый взгляд, эти ленты кажутся простыми и невинными, словно дуновение свежести среди гнили, но каждая из них впивается в кожу, не позволяя ни вздохнуть, ни пошевелиться, словно сама греховная тьма вплелась в ткань и ожила. Вокруг — роскошь, изысканность, но в этих простых лентах — безжалостная власть и тоска, сжимающая горло. Тебе противно, и именно это чувство — нестерпимое, тягучее отвращение — заставляет сердце биться сильнее, как будто плен не только снаружи, но и внутри, где заперты твои страхи, боль и тайные желания. Каждое движение — борьба с невидимыми цепями, и в этом сдержанном отчаянии звучит немая исповедь, что даже самые чистые вещи — белые ленты — могут стать оковами греха.
О

н стоит спиной к тебе, у массивного стола, где свет из высоких окон падает на его спину, очерчивая каждое движение тусклым золотом, как на иконах — только это был не святой. Это был он — твой грех, твой Санзу. Пальцы его что-то перебирают, и в тишине комнаты доносятся звуки, от которых всё внутри сжимается: тонкий металлический скрежет, звон лезвия, щелчок застёжки, будто он собирает нечто интимное, страшное, личное. Он не торопится. Движения точны, неспешны, почти нежны — будто подготавливает алтарь. Ты не видишь, что на столе, но слышишь — и это хуже. Эти звуки врезаются в уши, обжигают сознание, потому что в них — безумие, предвкушение, расчёт. И вдруг, он медленно оборачивается, поворачивая голову в сторону, не до конца — только чтобы ты увидела его улыбку, искривлённую до боли.
— Уже почти готово, куколка. Заждались меня? — произносит он мягко, с той особой нежностью, от которой хочется кричать.
медленно разворачивается к тебе, будто сцена эта уже сто раз проигрывалась в его голове — с замедленным дыханием, с тишиной, которая звенит в ушах. Пальцы легко сжимают нож — среднего размера, будто неугрожающий, но всё тело выдаёт, что это не просто предмет. Это часть его. Металл в его руках живой, блестит, отражая солнечный свет, проникающий сквозь полуоткрытые шторы. Луч падает прямо на лезвие, и оно вспыхивает на миг — ярко, резко, как боль в темноте. Лезвие тонкое, отполированное до зеркального блеска, и в нём ты видишь себя — связанную, бледную, с широко раскрытыми глазами, как в кошмаре, из которого не выйти. Он приближается, шаги мягкие, медленные, почти заботливые. А сердце твоё, словно услышав звон стали, бьётся в клетке так, как будто оно знает: сейчас — момент выбора. Не твой выбор. Его.
Ты чувствуешь, как из глубины живота поднимается волна паники. Дрожь проносится по коже, дыхание рвётся, а горло сжимается, будто кто-то вцепился изнутри. Это не страх — это ужас, чистый, без примесей, такой, что и закричать невозможно. В глазах — темнеет, в ушах — шум. Ты не двигаешься, не можешь.
Он останавливается в паре шагов. Склоняет голову набок, как будто рассматривает тебя, будто ты — не человек, а произведение, нечто далёкое, трепещущее.
— Куколка, ты чего так испугалась?— голос его тёплый, почти обнимающий.
Будто ты — не жертва.
Будто он — не тот, кто держит в руках твой страх.
Он плавно опускается на корточки перед тобой, и пол под его ногами даже не скрипит — всё происходит так тихо, будто сам воздух боится нарушить момент. Лезвие всё ещё в его руке, но он словно забывает о нём, как будто это просто продолжение его пальцев, беззвучная часть разговора. Он наклоняет голову чуть вбок, прядь розовых волос падает на глаза, и он будто бы специально, игриво, смотрит на тебя из-под неё — чуть прищурившись, чуть со смешком. Как будто играет. Как будто это всё — глупая сцена, не стоящая твоих слёз. Его губы изгибаются в мягкую, почти насмешливую улыбку, он строит тебе глазки — как мальчишка, как будто бы весь этот театр боли и страха сейчас рассыплется, если ты только улыбнёшься в ответ. Но взгляд — тёмный, глубокий, безумный. Там — не игра. Там — пустота, куда ты медленно проваливаешься.
Он протягивает свободную руку, будто собирается коснуться твоего лица, но замирает в воздухе — и нежно, почти шёпотом, произносит:
— Ну ты чего, милая. Я не сделаю тебе больно... —
и в его голосе столько ласки, что от неё хочется кричать. Или блевать.
Потому что ты уже знаешь: самое страшное — всегда звучит мягко.
Он медленно поднимается, словно хищник, сытый и ленивый, но всё равно опасный до последней мышцы. Подходит ближе, а ты даже не в силах отвернуться — потому что белые ленты всё ещё держат тебя, как приговор. Его пальцы, тёплые и чуть шершавые, легко скользят по твоей щеке, вытирая слезу — не с заботой, а с удовольствием. Он разглядывает её на кончике пальца, будто это что-то драгоценное, а потом усмехается — тихо, почти благоговейно, и наклоняется ближе, выдыхая тебе в ухо:
— Ты такая милая, когда напуганная…—
Он обходит стул медленно, нарочито, как будто смакуя твою дрожь, и наконец останавливается за спиной. Облокачивается на спинку руками — так близко, что ты чувствуешь, как его дыхание касается затылка. Напряжение стягивает воздух, как перед разрядом молнии. Его пальцы медленно сжимают дерево, а голос становится ниже, хрипловатым, словно в нём сдерживается нечто животное:
— Мне так нравится, когда ты рядом. Когда ты — моя. Куколка, маленькая. Всегда со мной. Всегда под рукой. Только вот… меня дико бесит, когда какие-то уёбки смотрят на тебя, будто ты свободная. Будто ты не принадлежишь мне. Знаешь, что мне хочется в такие моменты?.. — он замирает, а потом выдыхает с тихим смешком:
— Выколоть им глаза. Чтобы не видели больше вообще ничего. Особенно — тебя—
Ты не слышишь угрозы — ты чувствуешь её. Она стоит за тобой, держится за спинку стула, дышит в кожу.
Он остаётся за твоей спиной, не двигается — просто дышит в тебя, впивается тенью в твоё пространство, в каждый миллиметр воздуха вокруг. Его ладонь ложится на твое плечо — неторопливо, почти бережно, но тяжело, будто хочет вдавить тебя в это кресло навсегда. Пальцы скользят по коже, собирая дрожь, впитывая её, и он будто бы улыбается, чувствуя, как ты замираешь под его прикосновением. Его голос становится почти шепотом, вкрадчивым, как яд:
— Я хочу тебя пометить. Понимаешь? Оставить след. Ты ведь не просто моя… ты — моя куколка. Моё творение. Я вылепил тебя. В каждом движении, в каждом взгляде — есть часть меня. Я хочу, чтобы это было видно —
Он проводит кончиком ножа по твоему плечу — не разрезая, а будто пробуя, измеряя, как звучит твой страх. Ты чувствуешь, как кожа покрывается мурашками, дыхание рвётся — и этого достаточно.
Он слышит, он чувствует.
И с лёгким смешком шепчет:
— Ты дрожишь, милая —
и в этих словах нет волнения. Только восхищение. Пьяное, одержимое.
Его ладони медленно скользят вниз от твоих плеч, пальцы мягко, но одержимо обхватывают твою грудь, будто он держит что-то хрупкое, но бесконечно желанное. Он не торопится — чувствует каждую линию, каждый изгиб, как будто пытается выучить тебя на ощупь, как будто жаждет запомнить твоё тело не разумом, а кожей. Его пальцы сжимаются чуть сильнее, и ты слышишь, как он выдыхает — глухо, с надрывом, будто внутри него что-то рвётся, разгорается. Руки его двигаются дальше, плавно, тяжело, словно он утопает в тебе.Он скользит по талии, по животу, вжимаясь ближе, впиваясь телом в твою связанную беспомощность. Он не просто трогает — он питается. Будто бы ищет насыщения в каждой дрожи твоего тела, в каждом вздохе, в каждом сведённом мурашками участке кожи.
Он подходит ближе, шаг за шагом, как смерть в шелковых перчатках — медленно, грациозно, неотвратимо. Его глаза горят чем-то нечеловеческим, хищным, а пальцы уже тянутся к тебе — тянутся к белоснежным лентам, что стягивают твою грудь. Он разрывает их резко, как будто устаёт играть в мягкость, и ткань с хрустом поддаётся, падает на пол, как сорванная иллюзия защиты. Твоя кожа открыта — тёплая, уязвимая — и он тут же касается её сталью. Холодное лезвие ложится вдоль линии ключицы, чуть прижимается, медленно скользит вниз, оставляя за собой след мурашек и паники. Он смотрит на тебя так, будто ты — чистое полотно, и его голос звучит почти вкрадчиво, с оттенком предвкушения:
— Куколка, как ты думаешь… моё имя будет красиво смотреться на твоей коже—
Ты молчишь. Горло сжато. Ни крика, ни слова — только дыхание сбито, только страх сдавливает грудную клетку, будто невидимой рукой. Он чувствует это. Он жаждет этого. Губы его изгибаются в медленной улыбке, и глаза опускаются к твоему телу, к месту, где он уже мысленно написал тебя себе.
— Молчание — знак согласия.—
— Где ты хочешь, милая?—
голос мягкий, тягучий, как мёд.
— На груди?..— его пальцы легко касаются её, чуть сжимают, будто примеряются.
— Между ними?..—
кончиком ножа он ведёт вниз, медленно, будто испытает твоё терпение. Ждёт когда ты начнёшь кричать.
— Или, может, на шее?.. Там, где будет видно всем? Где каждый, даже мимо проходя, будет знать: ты моя.—
Он замирает, наслаждаясь твоим молчанием, твоим трепетом, каждым спазмом дыхания.
Он чувствует, как страх сочится с кожи — и пьёт его с удовольствием.
Он приглядывается к твоему безмолвию, словно читая в тебе книгу, страницы которой трепещут от страха и сопротивления. Медленно опускает взгляд чуть выше груди, туда, где кожа нежнее всего — почти прозрачная, как тонкий пергамент, готовый принять на себя каждую букву его имени.
— Раз уж ты молчишь, я сам решу — звучит решительно, но в голосе проскальзывает тонкая нотка безумной заботы.
Лезвие касается кожи — сначала едва заметно, словно лёгкий штрих кисти, но потом нажимает сильнее. Он выцарапывает своё имя аккуратно, словно художник, создающий шедевр, каждый штрих — точный, продуманный, неизбежный.
Капля за каплей начинает выступать кровь, медленно стекающая по твоей коже, раскрашивая пространство красным — цветом жизни и боли одновременно. Он бережно, почти с любовью, вытирает её пальцем, не позволяя пятнам расплываться, словно хочет сохранить каждый штрих в идеальной чёткости.
Тебе хочется кричать. Истерически, отчаянно, громко. Но горло будто сжато стальными тисками — то ли от боли, то ли от шока, то ли от того, что даже крик превратился в бессмысленный шёпот без звука.
Ты остаёшься в ловушке между страхом и безумием, а он — словно вершитель твоей судьбы — продолжает творить на твоём теле свою навсегда.
Он опускает взгляд на своё творение — аккуратное, кровавое, живое имя, выгравированное на твоей коже. Его глаза пылают безумием и нежностью одновременно, а голос становится низким, хриплым, словно шёпот, пронзающий тишину:
— Теперь ты навсегда — моя. Моё творение, моя куколка, и никакие раны не сотрут того, что я оставил в тебе. Ты — часть меня. И я никогда не отпущу. —
Он улыбается — не просто улыбка, а обещание и угроза, сплетённые в одно целое. И в этот миг ты понимаешь: теперь ты действительно принадлежишь ему, целиком и навсегда.

𓆸[𝙛𝙞𝙣 𝙙𝙪 𝙘𝙝𝙖𝙥𝙞𝙩𝙧𝙚]
✧__________________

✧....................

Вот и новая глава, зайки! Признаться честно, я очень постаралась и надежда что вам понравится!!♡
М𝙚𝙧𝙘𝙞 𝙙'𝙖𝙫𝙤𝙞𝙧 𝙡𝙪 𝙘𝙚 𝙘𝙝𝙖𝙥𝙞𝙩𝙧𝙚,милый читатель ꨄ𓋜