Цветок, подаренный тобой.

«Прошлое подобно сундуку, стоящему на чердаке. Он полон всякой всячины, среди которой встречаются ценные вещи, но гораздо больше там ерунды. Я предпочитаю держать этот сундук закрытым, но иногда порыв ветра, налетевший неведомо откуда, поднимает крышку сундука и разбрасывает содержимое. Мне приходится складывать все обратно. Бережно, аккуратно. Все воспоминания - хорошие и плохие. А после, когда крышка сундука кажется надежно закрытой, очередной порыв ветра раскрывает ее вновь.»

Элиф Шафак.

Стамбул, Турция.

— Бабушка! Бабушка!
По всему дому слышался звонкий голос маленькой девочки, что радостно бежала в маленькую комнату.
— Смотри, — она что-то прятала в руках и с милой улыбкой ждала реакцию бабушки.
Пожилая женщина сидела на диване и спокойно читала старую потрёпанную книгу, пока не оторвалась от пожелтевших страниц и не посмотрела на внучку.
— У меня в руках бабочка, — девочка распахнула руки, и красивое насекомое, взмахнув крыльями, полетело вверх.
— Она улетает!
Девочка принялась паниковать и с испугом смотреть на улыбающуюся в это время бабушку.
— Моя маленькая Бурчин, — женщина приятнула к себе внучку, — Бабочки на то и созданы, чтобы летать. Ты же не собираешься держать её у себя в неволе?
Она улыбнулась внучке и, взяв её легонько за подбородок, поцеловала в щёчку.
— Бабушка, но я так хочу, чтобы она осталась со мной, — с грустью произнесла малышка, опуская голову.
Наивная детская грусть не могла не растопить сердце женщины.
— Ягненочек мой, а может у этой бабочки есть семья? Может, её ждут папа с мамой и надеются, что их доченька вернётся домой, — неожиданно женщина остановилась. В её глазах вспылыли давние воспоминания, зарытые в самой глубине души. Когда-то давно и она была той самой бабочкой, что улетела в далекие края, позабыв о родных местах. Она забыла, кто она и кем до этого была.
— Бабушка, она улетела домой, — малышка Бурчин подбежала к открытому окну, откуда только что улетело насекомое.
Оторвавшись от своих мыслей, женщина посмотрела в сторону окна.
— Вот видишь, она смогла улететь. Теперь она вернется к своим родным и будет счастлива рядом с ними.
— Пока, бабочка! Лети к своим родителям, они тебя очень ждут, — кричала вслед улетающей бабочке Бурчин.
Женщина лишь улыбнулась, но в душе было что-то, что терзало её в ту минуту. Какой-то груз, какой-то камень, что приносил тяжесть внутри. Неожиданно в дверь постучались, а через несколько секунд из-за двери показалась фигура молодой девушки.
— Севиль-ханым, обед готов. Все ждут вас внизу, — девушка с миловидным лицом, работающая тут горничной, приглашала госпожу Севиль к обеденной трапезе.
Та лишь кивнула и повернулась к внучке, которая до сих пор с любопытством искала бабочку.
— Бурчин, солнышко, спускайся с Нергис вниз на обед.
Девочка обернулась на просьбу бабушки, но не собиралась уходить.
— А ты? Давай пойдём вместе.
— Я сейчас закончу с делами и тоже приду, — Госпожа Севиль взглядом указала горничной на внучку.
Девушка без колебаний подошла к Бурчин, взяв её за руку.
— Идём, принцесса, я столько вкусного тебе приготовила, — с улыбкой манила Нергис.
Услышав о чём-то вкусном, девочка с рвением вышла из комнаты под руку с горничной. Севиль же не тронулась с места. Она всё так же сидела на кожаном диване, а на её коленях лежала та самая книга, которую она ещё несколько минут назад читала. Быть может, это её личный дневник, где она пишет о своих будних днях и мыслях? Каждая перевёрнутая страница этой книги вызывает у Севиль слёзы. Дряблой рукой женщина осторожно переворачивает листки, боясь порвать тонкую бумагу. От каждого перевёрнутого листа исходил не сравнимый ни с чем аромат, наполнявший комнату. Даты, фотографии, записки, рисунки в уголках страниц — всё осталось прежним и нетронутым.
Дойдя до середины дневника, женщина остановилась на одной из уцелевших страниц. Здесь лежал цветок. Он давно высох, потеряв свою красоту и характерную изящность. Стебель и лепестки белой розы чуть оболомались от сухости и рассыпались на мелкие кусочки по всей странице.
— Как жалко, — Севиль с грустью пыталась спасти цветок.
Она поднесла дневник к носу и принюхала запах этой страницы. Бумага приняла аромат того цветка. Аромат, что был в силах вновь вернуть те воспоминания и ту боль.
И внось стук в дверь. Выбравшись из своих глубоких мыслей, Севиль моментально закрыла дневник.
— Мама, ты тут? — раздался голос за дверью.
— Дочка, проходи, — Севиль была рада приходу дочери.
В комнату зашла стройная женщина с небрежно собранной причёской. На вид ей было лет сорок, но её столь яркая внешность и статная походка создавали в ней необычайный шарм. Её взгляд притягивал своей строгостью, но в то же время и добротой, которая была в её сердце.
— Мама, почему ты не приходишь обедать? Все тебя ждут, — она принялась рассматривать комнату, словно тут что-то было скрыто.
— Шумейса, я собиралась только что спуститься, — оправдалась Севиль.
Заметив печальные глаза матери, Шумейса сразу поняла в чём дело.
— Ты снова вспоминала прошлое? — устало произнесла она.

Севиль отвернулась от пронзительного взгляда дочери. Ей не хотелось ничего говорить — пусть вопрос Шумейсы так и останется безответным.
— Мама, — Шумейса села рядом с Севиль-ханым и взяла её за руку.
Госпожа молчала и всё смотрела в окно, наблюдая за птицами, что кружились в небе.
— Так и будешь молчать? — продолжила Шумейса.
В эту минуту в комнате было очень тихо, словно тут никого и не было, и только лишь тиканье часов заполняло пустоту.
— Мама, ты не можешь всю жизнь винить себя и вспоминать прошлые ошибки. Хватит. Разве тех мучений было недостаточно? — внутри Шумейсы горел огонь боли за свою мать. Она чувствовала обиду за то, что за столько времени не смогла утешить горющую Севиль, которая стыдилась собственной дочери. Она не могла на глазах своего ребёнка показать слабину, не могла выронить и слезинку, боясь показаться немощной и жалкой. К тому же, сама Севиль-ханым была для всех серьезной и даже строгой женщиной. В ней видели властную госпожу, которая сильна духом и назло всем сплетникам гордо улыбается и поражению, и победе. За прожитые годы Севиль научилась держать эмоции в себе: снаружи для всех она холодная и закрытая, но внутри — ранимая и вечно любящая. Её сердце стало для неё сейфом, хранившим так много тайн. Севиль продолжала отводить взгляд от дочери, но Шумейса видела страдания матери и не менее её страдала сама.
— Знаешь, сегодня мне приснился сон, — замешкавшись, начала Севиль.
— Что за сон?
— Я увидела её, — Шумейса сразу догадалась о ком идёт речь, и что за сон мог приснится матери.
— Она звала меня своим звонким голосом, как в детстве, — продолжала женщина.
— Мама, это всего лишь сон. Многим порой такое снится. К тому же, в последнее время ты часто думаешь об этом.
— Я не могу забыть этот день, — женщина встала с дивана и подошла к окну.
Смотря на свой сад, Севиль вспоминала прошлое, перед глазами всплывала картина беззаботных дней в окружений близких.
— Если бы я могла всё вернуть, — тихо произнесла она.
— Столько лет прошло, пора бы отпустить, — безучастно бросила Шумейса, поднявшись с места.
Севиль будто её не слышала, она была в своих мыслях — далёком прошлом, но таком прекрасном.
— Я виновата, Шумейса, и умру так и не прощённой за свой грех.
— Сейчас ты не сможешь вернуть её, — Шумейса нежно коснулась плеча матери, — Но у тебя есть семья — у тебя есть я, мама.
Эти трогательные слова заставили Севиль-ханым обернуться и с улыбкой обнять дочь.
— Мы все делаем ошибки, но надо учиться идти дальше и не задерживаться в прошлом, — прошептала дочь в объятиях матери.
Севиль понимала, что дочка хочет для неё только лучшего и как любящий ребёнок делает всё, чтобы та забыла о боли.
— Пойдём за стол, нас уже заждались, — Шумейса взяла её за руку и они вместе направились в сторону кухни.
В последнее время Севиль любила носить всё тёмное: от тёмно-красного до чёрного. Она никогда не носила штанов или же коротких платьев, лишь только длинные свободные платья с рукавами, закрывающие её тело от посторонних глаз и вечно длинный платок, что очень красиво смотрелся на её голове. Тёмные платки стали атрибутом после смерти мужа. Она взяла с себя клятву, что больше никогда не снимет с себя эту ткань, не наденет яркого и белого. Белый — был его любимым цветом. Покойный муж часто дарил ей розы белого цвета, говоря о том, что Севиль ассоциируется у него с этим цветком. Тогда она была молода и счастлива. Прожитые годы изменили многое в самой Севиль, но одно в ней оставалось неизменным — сильный дух. Одни удивлялись стойкости этой женщины, другие же восхищялись этому, мечтая быть такими же. К сожалению, людям свойственно оценивать других поверхностно — по образу, по внешности, по одежде и драгоценностям, но если бы только они могли видеть, что твориться внутри. Там, в глубине, таится нечто большее, что приносит боль и страдания, и эта боль не утихает ни на минуту. Оно погружает тебя на дно, мучительно разъедает, оставляя за собой шрамы в виде беспомощности. И как жаль, что никто не в силах помочь.