Интроверт

Ночь. В палате все спят. В коридоре горит свет, там за столом сидит дежурная медсестра. Я ещё не до конца осознаю где я. Даже не раздевался, лёг спать в одежде. Обстановка неуютная. Но думаю это пройдёт — привыкну. Мысли не давали покоя. Я не мог уснуть.

Что если, из больницы позвонят маме и в колледж? Все узнают где я и вызовут полицию, а потом заберут в тюрьму. Кажется, что я совершил ошибку. Зря я лёг сюда. Нужно было жить у Викторовича, он бы меня не сдал.

Паника поедала меня. Я вертелся на кровати: то на левый бок, то на правый, то на спину, то на живот. Футболка пропиталась потом. В голове всплывали картинки: как меня завтра утром увозят в тюрьму; как врачи звонят в полицию и говорят что-то типа: «Этот убийца — Жуков, он у нас, мы его взяли. Можете забирать». Казалось, будто все на свете уже знают о том, что я — убийца, но просто не подают виду. Хотят завести меня в ловушку.

Может все люди подставные? Этот Викторович — как он мог случайно наткнуться на меня в четыре часа ночи? Его сто процентов подослала полиция. И разве так легко попасть в психбольницу? Разве каждый желающий может наврать разных симптомов и его госпитализируют? А как мне пришла мысль сюда лечь? Это же было в квартире Викторовича. Явно это он меня сюда направил. Направил прямо в ловушку. Вот только я забыл разговор об этом. Может я много нервничаю и из-за этого забыл? Ну, бывает же всякое. Я не придал этому виду. Я ведь не подозревал, что так всё сложится.

Здесь действительно как-то всё слишком наиграно. Эти люди: врачи, пациенты, медсёстры, санитары — они будто актёры.

Опять голос. И он снова повторяет одну и ту же фразу. Похож на шёпот. Прямо возле уха. Я поворачивался посмотреть, может кто-то стоит рядом, но никого не было. Только пару лучей света попадали в палату из коридора.

Голос не замолкал ни на минуту. Я накрыл голову подушкой и придавил рукой. Не хотел ничего слышать. И я действительно ничего не слышал, кроме этого голоса. Время остановилось. Проходила минута, а казалось прошёл целый час. Я настолько вспотел, что прямо тонул в поту. Вся постель и одежда мокрая, липкая.

Что мне делать? Бежать? Разбить окно и бежать? Но куда я побегу? Так меня поймают в первую же минуту. Но лежать здесь невыносимо, вот-вот и умру. Разболелась голова. Мои виски будто зажало в тиски. И этот голос, как от него избавиться? Он везде. Пролазит в мельчайшую щель и находит меня там. Я укрывался с головой и тотчас сбрасывал одеяло. Сидел, лежал, вставал и просто стоял, смотря в одну точку, потом ложился обратно. И так по кругу. Я будто попал в лабиринт, из которого нет выхода. И метаюсь из тупика в тупик. Везде огромные, одинаковые стены. Здесь и закончится моя жизнь...

В момент, когда Лёня в очередной раз сбрасывал одеяло на пол, зашла медсестра. Они время от времени ночью делают обход по палатам, и смотрят: всё ли в порядке.

— Тебе плохо? Не можешь уснуть? — Спросила она.

Лёня лежал и смотрел в потолок. Медсестру не замечал. Он отдалён от мира.

Она наклонилась и заметила, что он изливается потом. Глаза его направлены в одну точку. Ладони со всей силы сжаты в кулаки.

Медсестра спросила ещё раз:

— Ты не можешь уснуть? Эй, скажи хоть слово.

Лёня всё так же лежал и не обронил ни слова, не сделал ни одного движения. Медсестра пошла в кабинет за помощью. Там спала сотрудница. Она разбудила её. Та медленно поднялась и села на кровать. Сонная, глаза чуть-чуть приоткрыты. Только что включённый свет слепил их.

— Лена, вставай, вставай, — сказала медсестра, — там новенькому, походу, плохо.

— Что за кипишь? — Ответила Лена.

— Парню плохо, весь мокрый, напряжённый. Это тот, что днём поступил — новенький.

— Первая ночь — вот и волнуется. У многих такое.

— Он вообще не реагирует на меня. Все обычно хоть отвечают. Я думаю, что нужно давать снотворное.

— Ну сейчас дадим. Пошли посмотрим.

Лена обула тапочки и накинула халат. Идти в палату к Лёне не пришлось, он уже стоял в коридоре. Медсёстры подбежали к нему.

— Куда? Куда ты вышел? Иди обратно в палату, давай, быстро, — хватая его за плечи и поворачивая говорила Лена.

Лёня упирался. Медсёстры продолжали его уговаривать и поворачивать.

— Усыпите меня. Дайте яду. Я уснуть хочу... — выдавил из себя Лёня.

Его голос не был похож человеческий. Мёртвый, механический. От него так и веяло безнадёгой и отчаянием. Эти три короткие фразы пропитывали всё вокруг. Глаза Лёни совершенно пусты. Он похож на кучу мяса, которая секунду назад научилась разговаривать.

— Света — снотворное, — сказала Лена.

— Сколько?

— Четыре.

— Несу.

Света принесла четыре таблетки и чашку с водой. Они сказали Лёне, что эти таблетки помогут ему уснуть и он согласился выпить. После этого медсёстры завели его в палату, положили на кровать и открыли окно. Доза снотворного довольно внушительная. Таблетки должны подействовать через пять минут.

Света сидела на углу кровати и смотрела за Лёней. Он лежал спокойно, не двигался. Действительно, по истечению пяти минут, мысли и эмоции, которые летали по палате, вселились в обратно в Лёню, и он уснул.

Утро следующего дня. В палату зашла медсестра и начала орать:

— Подъём! Все на завтрак! Все на завтрак!

Я был сонный. Пытался открыть запухшие глаза. Снотворное ещё действовало. Поспал часа три, не больше. Все «сокамерники» (так я про себя называл людей, которые лежали со мной в палате) ушли на завтрак. Постель и я воняли потом. Хотелось сходить в душ. Но у меня ничего не было: ни полотенца, ни мыла, ни шампуня.

Мысли о ловушке не покидали меня. Из-за этого не хотелось выходить. Вдруг я сейчас выйду на завтрак и меня сразу арестуют? Вдруг это уже финал большой театральной постановки?

Поразмышляв минут десять, пришёл к выводу, что в любом случае меня посадят в тюрьму. Если они хотят играть в эту игру — будем играть. Нужно только не подавать виду. Вести себя так, будто я ничего не подозреваю.

В этот момент медсестра забежала ещё раз.

— Жуков, ты где? Все уже почти поели, а ты лежишь. Нужно идти покушать. Давай-давай, вставай, пошли.

Я встал. Пошёл сначала в туалет, помыл руки, умылся и направился к столику. Свободных мест почти не было. Я остановился. Глазами пытался найти место. Медсестра подошла и указала на столик, где сидели два мужика и дед. Я не уверенно уселся рядом.

В тарелке суп. Плавал маленький кусочек мяса и грубо нарезанные овощи. Я смотрел в тарелку. Дед заговорил:

— Почему не ешь? Суп вкусный, кормят здесь хорошо.

Я промолчал.

— Ты новенький? — Спросил мужик слева.

— Да, — ответил я.

— Я видел, как ты вчера поступал к нам. Кстати, меня Андрей зовут. Тебя как?

— Лёня.

— Понятно. Это наш дед Семён — единственный дед в первом отделении, — показал он на деда, и тот засмеялся.

Дед Семён сидел справа, Андрей слева. Посредине был ещё один мужик. Он молчал. Я посмотрел прямо на него, задержал взгляд. Он ответил:

— Лёха.

— Приятно, — сказал я.

Эти люди не были моими «сокамерниками». За столами не сидели по палатам, каждый садился куда хотел. Положив первую ложку супа в рот, я понял, что он не солёный. Дед указал на соль.

— Вот, бери, — сказал он, — здесь его не солят, чтобы каждый мог добавить соль по вкусу.

— Нет, спасибо. Мне так даже больше нравится.

Каждый брал соль руками, после этого не хотелось кидать её в суп. Я отказался. Соврал, что постоянно ем без соли.

В столовой остался один я. В коридоре на диване, сидел дед Семён, какая-то женщина и Андрей. Они пристально смотрели на меня и переговаривались. Наверное, обсуждали кто я и откуда.

Наконец я доел суп, взял тарелку и понёс на кухню. Точнее, не на кухню, а на столик стоящий перед входом. Туда больные сносили грязные тарелки. Да и кухни, как таковой, в отделении не было. Там только мыли посуду и резали продукты, которые приносили родственники для пациентов. Самим больным резать ничего не разрешалось. А настоящая кухня, как я потом узнал, находилась в отдельном здании. И медсёстры, или санитары приносили оттуда еду в вёдрах. Иногда брали с собой пациентов, тех кто чувствовал себя хорошо, на помощь.

Я пошёл в свою палату. Сел на кровать и смотрел в одну точку. Напротив меня повернувшись носом к стене лежал парень. Второй «сокамерник» слушал музыку в наушниках. Третьего не было. Увидев, что я зашёл, он снял наушники и начал разговор:

— Как тебя звать хоть? А то вчера молчал всё время, ничего не отвечал.

— Лёня.

— Приятно. Я Сергей. Ты как попал сюда?

— Да так... плохо стало немного.

— Наркотики?

— Не-а, не пробовал даже.

— А что? Бухал может сильно?

— Просто плохо стало, говорю же. Тревога, страх...

— Понятно. У меня тоже похожее состояние. Но я бухал в добавок. Потом, в один день жена приходит с работы, смотрит, а меня в квартире нет. Открывает балкон, а я там сижу в углу, колени к себе поджал и реву. Она мне: «Серёжа, Серёжа», — а я ноль реакции, просто сижу и реву. Так я всю ночь тогда просидел. Вот она и решила утром скорую вызвать. Не знала, что делать. Меня забрали и положили сюда.

— А по вам и не скажешь...

— Так это сейчас уже. Я на человека хоть стал похож. Уже у меня второй месяц идёт, срока моего, — Сергей улыбнулся, — а тебе сколько лет?

— Восемнадцать.

— О-о-о, совсем молодой ещё. Мне третий десяток уже пошёл. Позавчера мой юбилей праздновали с пацанами. Жена торт принесла, кока-колы...

Из коридора начал доноситься голос медсестры:

— Ж-у-у-ков! На свида-а-а-ние! Ж-у-у-ков!

— Какое ещё свидание? — Спросил я у Сергея.

— Ну как, «какое?». Пришли навестить тебя.

Я пошёл в начало коридора, к столу медсестры.

— Вернись, куртку накинь! Там отопления нет!

Развернулся, пошёл за курткой, она вслед добавила:

— И ботинки!

Я обул ботинки, надел куртку и вернулся к медсестре.

— Сейчас отведу тебя в зал свиданий, — сказала она.

— А кто там?

— Какой-то этот... как его... другом твоим преставился, но старый он. Мне психиатр наша говорила, что он приедет, вещи тебе привезёт.

— Викторович.

— Да-да, он. Пошли.

Мы вышли в коридор, через который меня вели сюда. Оказывается, тут кабинеты врачей. В прошлый раз не разглядел.

Викторович ждал меня в зале свиданий. Конечно на зал свиданий это мало похоже. Два столика, таких как на кухне. Два стульчика. Побитый жизнью диван. На стенах плакаты о психическом здоровье. И старая деревянная дверь с окнами, ведущая на улицу. Стёкла содрогались каждый раз, когда кто-то входил. Из щелей тянуло холодом.

Медсестра сказала:

— Через двадцать минут приду, — и ушла, закрыв за собой дверь на ключ.

— Ну, привет, друг мой, — сказал Викторович, — как это угораздило тебя сюда попасть?

— Плохо стало...

— Давай присядем, покажу тебе, что принёс.

Мы сели. Викторович открыл пакет.

— Вот тебе полотенце взял. Вот мыло, замотал в пакетик. Мыльница просто одна только, уж извини. Вот зубная щётка — купил тебе новую, самая дешёвая, но зато щётка. Сам понимаешь, денег у меня не густо. Паста вот, пол тюбика тут, на первое время хватит. Так... что ещё... Шампуни в баночку отлил. Порошок стиральный, тоже, отсыпал в пакетик — это врач сказала взять. У вас тут стиральная машинка?

— Не видел, — ответил я.

— Ну, разберёшься. Так, дальше. Пачку сигарет купил тебе. Я помню, что ты куришь, — Викторович улыбнулся и протянул мне пачку синей «Примы».

— Спасибо, — я тоже улыбнулся.

Не ожидал, что он сигарет купит. Но было приятно.

Викторович продолжал:

— Взял тебе ещё две футболки и двое трусов. Они хорошие, как раз на тебя будут. Это сына моего. Он их не успел поносить даже. Лежали в шкафу, пылились. Вот тапочки — тоже его, тоже новые...

— У вас есть сын? — перебил его я.

— Да, есть.

— И где же он?

— Жена развелась со мной и его забрала. Давно уже... а это вот осталось, забыла... неважно. Сейчас уже незачем это обсуждать. Ещё пару пакетиков чая положил и печенья немного. Вроде всё. На первое время всё что нужно есть, а там врач сказала, мать твоя приедет.

— Она звонила маме?

— Сказала, что звонила. А так, я не знаю точно.

— Понятно. Спасибо вам.

— Да не за что. Ты лучше рассказывай, как ты тут? Как состояние?

— Ну такое. В палате нас четверо. Общался только с одним пока что — вроде нормальный. Состояние такое же, как и было.

— А что тебе там, какие-то таблетки, уколы, дают что-то? Лечат?

— Пока что нет. Сегодня должны назначить лечение, или завтра.

— Условия нормальные?

— Советские.

— Ясно, — рассмеялся Викторович.

Он расстегнул свою куртку, достал оттуда небольшую книжку.

— Вот, когда слаживал вещи, вспомнил, что тебе понравились стихи, и решил взять. Думаю, здесь пригодится.

Я взял книжку, положил в пакет и ответил:

— Да, пригодится. Спасибо вам ещё раз. Мне действительно приятно.

Это хороший сюрприз. Но явно он делал это не просто так, а для отвлечения внимания. Чтобы я ничего не заподозрил. Наверное, ему так сказала полиция. Я благодарил и старался держаться. Мне хотелось крикнуть: «Ты предатель! Это ты меня сюда засадил! Ты в сговоре с полицией!». Оставалось ещё пару минут и меня заберут.

Викторович рассказывал о своей новой книге, а я сидел и смотрел на дверь. Вот он — выход, и я так рядом. Может встать и выбежать? Но тут писатель, он меня остановит. Может достать баночку с шампунем, и стукнуть ему по голове? Но вдруг тут камеры. Я их конечно не видел. Но это понятно, их хорошо спрятали. Эти людишки всё продумали...

Зашла медсестра с дедом Семёном. К нему пришла дочка. Я даже не заметил, дочка ведь сидела рядом с нами. Странно. Меня позвали, я попрощался с Викторовичем, взял пакет и ушёл.

Дежурная медсестра при входе в отделение проверила пакет и карманы. Ничего подозрительного не нашла и отпустила в палату.

Парень напротив моей кровати, так и лежал лицом к стене. Сергей слушал музыку с закрытыми глазами. Появился третий «сокамерник». Я сел на диван, и он заговорил:

— На свидании был?

— Ага.

— Передали что-то вкусненькое?

Я промолчал.

— Молчаливый ты какой-то. Как хоть зовут тебя скажи?

Мне не хотелось отвечать. Я думал о Викторовиче и том, что мог убежать от сюда пару минут назад.

Я начал раскладывать вещи. У каждого возле кровати стояли маленькие тумбочки. Просто одна дверка и две узенькие полочки. Внутри пахло стариной.

— Павел, — представился третий «сокамерник».

Я подумал, что он не отстанет и ответил:

— Лёня.

— Будем знакомы, — сказал он.

Тут открыл глаза Сергей. Увидел меня, вытащил наушники из ушей и включился в этот тухлый разговор:

— О, уже вернулся? Ну как там свидание?

Я молча лёг на кровать, закрыл глаза и пытался абстрагироваться от этого мира.

Почему им это так интересно? Зачем им эта информация? Людям постоянно нужно обсуждать самые неинтересные события. Рассказывать друг другу кто что кушал сегодня утром, во сколько лёг спать, какая погода за окном. Бывают даже такие, которые обсуждают походы в туалет. Это же насколько должна быть скучна жизнь? Разве людям больше нечем заняться, кроме как обсуждать дерьмо друг друга? Разве для этого прошли тысячи лет эволюции? Зачем тогда единицы людей стараются, что-то изобретают? Для кого поэты пишут стихи? Для этих людей, которым дерьмо в тысячи раз интереснее стихов? Зачем тогда вообще делать стоящие вещи?

В этом мире всё потеряно. Ничего уже не изменить и никого не спасти. Мир тонет в дерьме. Жизнь человека возвращается к примитивному существованию. Повсеместное дерьмо вытесняет искусство и науку. Людям только и нужно, смотреть на таких как они дебилов и жрать.

Этих-то я ещё могу понять. Они торчат в больнице уже по пару месяцев. И каждое событие, даже самое, казалось бы, не значительное, даже мой поход на свидание к Викторовичу, для них — это как будто я слетал в другую страну.

Но люди, которые там, по ту сторону забора, которые вольны ехать или идти куда захотят, почему они интересуются такими же вещами, как и люди в заточении? Ведь они могут найти более интересные занятия. Хотя... нет, это плохое сравнение. Не важно где человек находится — важно то, что человек делает и как он мыслит. Гении могут лежать в таких учреждениях, в то время как больные будут разгуливать по улицам. Никакое положение не может быть оправданием за твои рассуждения и поступки.

Взять, например, Сергея. После выхода из больницы, он так же будет интересоваться у людей этой бесполезной чепухой. И обстановка на него никак не повлияет. Я считаю если ты дебил — то ты дебил всегда и не важно сколько тебе лет и где ты находишься. Это не в обиду Сергею. Пусть интересуется чем угодно. Я так, в общем...

И тут, как раз-таки он перебил мои мысли.

— Кто на перекур?

— Я недавно курил, — ответил Паша.

— А ты? — обратился Сергей ко мне, — куришь?

— Да.

— Пошли, хоть перекурим вместе.

Я встал, взял своё красное Мальборо, там оставалось ещё три сигареты, и мы пошли. Курили здесь в туалете. Но также было расписание перекуров. Курящих выпускали на улицу. Возле стола дежурной медсестры есть выход на задний дворик и большое окно, чтобы следить за курящими. Таких перекуров было пять в день (в 09:00, 12:00, 14:30, 17:00, 19:00). Но этого мало, и все ходили в туалет. Туалетов два — один для мужчин, другой для женщин. Девушкам даже не разрешалось заходить в мужские палаты, и наоборот.

Туалет похож на букву «Г». В «ножке» буквы стоят два унитаза, отгороженные стенкой. В «носике» — окно и вытяжка. Тёмно-розовый цвет на полу и стенах, казался довольно мрачным в такой обстановке. Курить здесь нельзя, но больных это не смущало. Руководству пришлось повесить вытяжку. Это проще, чем бегать и каждого штрафовать. Тем более никто никогда не платил.

Я сел на подоконник, а Сергей стал у стены. В этот момент я внимательно разглядел его. Он похож на гладко выбритого армянина. Но армянином не был.

Туалет наполнился дымом. Мы молчали.

С рулоном туалетной бумаги в руке зашёл Андрей (тот, с которым я сидел за одним столом). Он абсолютно без капли стеснения спустил штаны, сел на унитаз и тоже закурил. Расстояние между нами меньше шага. Я немного растерялся. Сергей заговорил к нему:

— Здорова. Как там?

— Таблетки эти, скажу вам, ребята, честно, — Андрей тужился, — заебали...

— Держат? — спросил Сергей.

— Не то слово, — Андрей тужился сильней, — вот сука, третий день уже посрать не могу. Хочу, а не могу.

— Медсестре скажи.

— Я ходил. Говорил Лене вчера, а она отвечает: «Это просто побочка. Всё нормально. Пройдёт, не бойся».

— Постоянно они так говорят, — Сергей выдохнул дым.

Я докурил, выкинул бычок в баночку из-под консервированных ананасов и слез с подоконника. Сергей выкинул туда же. Мы ушли, оставив Андрея одного.

Решил зайти в комнату отдыха посмотреть, что там интересного. Подходя к ней было слышно разговоры, цоканье теннисного мячика и звуки телевизора.

Я открыл дверь. Мимо лица пролетел мячик и покатился в коридор. Попросили подать. Я взял его и вернулся в комнату. Они продолжили игру.

Чтобы им не мешать я закрыл дверь и отошёл к дивану. На нём сидел дед Семён, видимо, со своей подружкой. Они мило беседовали и время от времени поглядывали на телевизор. Шёл какой-то непонятный сериал. Две бабушки сидели на стульчиках у экрана и охкали. Левее стоял мягкий уголок и журнальный столик. Четверо человек играли в карты. От полки с книгами до окна протянут новогодний дождик. И главная достопримечательность — стенка с фотообоями. Море, пальмы, жёлтый песок.

Дед заметил меня и обратился:

— Садись, что ж ты стоишь. Не стесняйся. Правды в ногах нету.

Я сел возле них.

— Видел, ты на свидание ходил. Отец приходил? — Спросил дед.

— Дядя.

— Ясно. А ко мне, вот, дочка приходила. Говорил ей вчера: «Возьми бананов». А она забыла. Представляете! — Дед развёл руками. — Ну как можно было забыть? У тебя случайно нету бананов?

— Нет.

— Жалко, я бананы очень люблю.

Дед повернул голову к женщине.

— Знакомься, это Кристинка, — засмеялся он, — красавица наша. Какие же у неё прекрасные ножки, — он потянул руку к её ногам, но тотчас убрал и сжал в кулак, — так и манят меня. Эх... Но куда мне там, я стар уже...

— Дед Семён, опять вы за своё! — Сказала Кристина. — Не слушай его!

Я промолчал. Мне стало немного неловко.

— Ну как это, «не слушай»? Я ведь правду говорю, ха-ха.

— Поздно вам уже о таком думать, — сказал парень, который играл в теннис.

— А о чём же мне здесь ещё думать?

— Вот, встаньте, в теннис поиграйте.

— О-ох, ты смерти моей хочешь? Какой теннис? И так хорошо, что хожу своими ногами.

Я представил, как этот круглый, низенький дед, лет семидесяти играет в теннис. В моей голове это выглядело забавно. Я даже улыбнулся.

Сидел я здесь долго. Предлагали поиграть то в теннис, то в карты. Я отказывался. Желания не было никакого.

Позвали на обед. Давали перловую кашу, жаренное яйцо, салат из квашеной капусты и чай с батоном. Многие брали к чаю что-то своё. Я взял печенья, которые принёс Викторович.

Пообедав, все пошли курить на улицу. Было 14:30. Я тоже оделся и вышел.

За ночь выпало много снега. Он покрывал деревья. Пели птички. Здесь было как в лесу. С этого выхода не видно трассы, машин, людей, которые идут в больницу, только деревья и тропинки. Я старался курить медленнее, чтобы побольше насладиться видом.

Вторая половина дня проходила примерно так же. Я лежал в палате, ходил в туалет покурить, заглядывал в комнату отдыха.

Один раз даже согласился поиграть в карты. Во время игры познакомился с девушкой, звали её Рита. Высокая и худая. С длинными, тёмными волосами. Под носом проступали маленькие, еле заметные усики. Почему она их не сбреет? Сбрила — была бы очень красивой. Но больше всего, бросались в глаза её предплечья, исполосаны от запястья до локтя.

Позже, когда мы сидели на диване вдвоём, Рита рассказала об этих шрамах. Она пыталась покончить жизнь самоубийством много раз, и резала вены. Поэтому и оказалась здесь.

— Ты что-то употребляешь? — Спросила она.

— В плане?

— Ну, наркоту.

— Нет.

— И не пробовал даже?

— Не приходилось.

— Странно. Ты мне похож на человека, который может и не употребляет, но пробовал точно.

— Мне и самому иногда так кажется. А ты пробовала?

Не знаю зачем я это спросил. Но нужно же как-то развивать разговор.

— Ещё спрашиваешь. Чаще всего я травку курю. А так, ещё амфетамин нюхала пару раз и мефедрон. «Циклодол» закидывали с парнем — не понравилось. Очень странно прёт. Последнее время, вот перед дуркой, начала колоться. Мой парень герыч достал, предложил мне — вот и ширнулась. А почему нет? Что мне терять? Всё равно жить не хочу... Кстати, он обещал дозу мне принести сюда.

— Сюда?

— Ну а что, — Рита закинула ноги на журнальный столик, — я уже всё продумала. Шприцы я видела где лежат — украду у медсестры. Потом нужно будет попасть в коридор, где кабинеты врачей, там есть туалет, который закрывается. Закроюсь там и поставлюсь по вене.

— А если узнают?

— Без разницы мне. Узнают так узнают...

Мне стало жаль Риту. Красивая девушка. Моя ровесница. Усы только сбрить. Но это ладно, усы раз и сбрил, а с наркотиками так не получится. Вроде такие простые действия — употреблять ведь не сложно — а как меняют жизни людей. Если даже попав в больницу она всё равно хочет уколоться, то вряд ли что-то изменится.

После ужина я заметил ещё одну «очень интересную» пациентку.

Я, дед Семён и Кристина сидели на диване. В коридоре горел свет. На улице уже потемнело. Вдруг мимо нас быстро идёт девушка. Её правая рука протянута за спину, будто держит кого-то и ведёт за собой.

— Пошли, любимый, пошли, — приговаривала она.

— Это она кому? — спросил я у Кристины.

— Жениху своему.

— Какому жениху? Где же он?

— У неё в голове. Это Маша, она здесь уже очень долго. Все уходят — приходят новые, а она остаётся здесь.

— Что за диагноз?

— Никто не знает. Она всем говорит, что здорова. Наверное, шизофрения.

Я ничего не ответил. Посидел ещё пару минут и ушёл в палату.

Девять вечера. Из коридора послышались крики медсестры:

— Мальчики-девочки, на таблетки! На таблетки! Все на таблетки!

Сергей и Паша встали, взяли бутылки с водой и ушли из палаты. Я и сосед напротив продолжили лежать. Через минуту забежала медсестра.

— Так, Григорьев, вставай! Таблетки нужно принять, — она дёргала его за ногу. — И ты, Жуков, тоже. Тебе уже врач лечение назначила. Водичку бери и иди.

Я первый раз увидел, как Григорьев подымается с постели. Он был похож на зомби. Бледный, сгорбленный, руки висели, как неживые, рот приоткрыт, глаз потерянные. Механическим движением он наклонился к чашке. Ухватил её за ручку и на секунды три завис в этом положении. Потом наклонил голову в сторону, что-то прошептал и мелкими шажками вышел. Более странного поведения я ещё не видел.

За ним вышел и я. Воду пришлось набирать из-под крана. Хорошо хоть кружку выдали.

В коридоре возле дежурного столика образовалась большая очередь. Все стояли с водой и ждали своей, как они шутили, «дозы». Я стал за Андреем. Он рассказал, что наконец испражнился и теперь ему стало легче.

Подошла моя очередь. Таблетки лежали в крышечках от бутылок, на подносе. Под каждой крышечкой — бумажка с фамилией. Мне дали две таблетки. Медсестра объяснила:

— Желтенькая — нейролептик, чтобы лучше спать. А беленькая — антидепрессант. И завтра утром начнут тебе уколы делать.

— Какие?

— Просто витамины.

После приёма таблеток, туалет был забит курильщиками. Дым просачивался в коридор.

Я дождался пока все выйдут, помылся и пошёл курить в одиночку. Горел тусклый свет. В тупике, возле окна, было и вовсе темно. Я курил и смотрел из окна в окно. Напротив — другое отделение. Виднелись чёрные силуэты людей. Медленно падал снег. Тишина. Эту тишину прервал чей-то голос. Я обернулся — никого. Голос был как всегда убедительный, хоть и не давал аргументов. Вспомнилась драка с учителем. Викторович. Полиция. Камеры. Всё-таки это ловушка...

Последующие дни проходили примерно так же. Это напоминало день сурка. Утром — подъём в восемь, завтрак, перекур, приём лекарств, укол, валяние на диване, иногда карты. Обед — еда, перекур, валяние на диване, перекур, какие-то нелепые диалоги. Вечером — ужин, перекур, приём лекарств, перекур, диван. Иногда читал стихи Викторовича.

С каждой ночью становилось всё хуже. Голос участил свои визиты. До этого появлялся только ночью. Теперь это происходило и утром и днём. О голосе я никому не говорил. Хотел поскорее выйти из больницы. Постоянно твердил, что мне лучше. Врачи, вроде, верили. Или может мне так казалось.

Странно. До этого момента ни разу не позвонили из полиции, или из колледжа. Чего они хотят добиться? Моего раскаяния? Они ждут пока я сам сознаюсь в содеянном? Это сбивало с толку.

А может это сон? Может, я скоро проснусь, окажусь в квартире Давида, встану с кровати, позвоню маме, скажу: «С добрым утром, мам. Я собираюсь в колледж. Созвонимся вечером», — соберусь и пойду на учёбу. Увижу учителя. С ним всё будет хорошо. И жизнь моя продолжится.

Я часто пытался щипать себя. Иногда даже до крови. Но ничего. Ничего не происходило. Я как лежал на кровати в этой лечебнице, так и лежу...

Спасибо за прочтение!

Ставьте звёзды и подписывайтесь.