Интроверт

Телефонный звонок прервал мой сон, эти ужасные — как мне тогда казалось — звуки мелодии, резко залетали в одно ухо, переворачивали всё в голове и вылетали через другое. Я кинул одеяло на пол. В комнате стояла духота. Лучи солнца просачивались сквозь жалюзи и падали прямо на мои, запухшие от длительного сна, глаза. Я неохотно сел на кровать, телефон не переставал звонить — это была моя мама.

— Алло, — сказал я сонным голосом, — доброе утро.

— Лёня, привет, звонили из колледжа и сказали, что ты уже две недели не появляешься на парах! — проговорила мать.

Мою маму звали Мария. Высокая, с темными волосами и очками в железной оправе. Ей было ровно пятьдесят лет. Да, я поздний ребёнок, родился, когда маме было тридцать два.

Работает поваром в школьной столовой, фигуру тоже имеет соответствующую (это не насмешка, просто констатация факта, маму я люблю). Получает минимальную заработную плату. Живёт одна в двухкомнатной квартире, которая досталась ей от завода, ещё при Союзе. Точно ничего сказать не могу, никогда не вдавался в детали. Она мечтала, чтобы я получил высшее образование.

Всегда хотел ей сказать: «Я не хочу быть юристом». Но боялся. Это абсолютно сухая, чёрствая профессия. Постоянная работа с дурацкими документами. От одного только их вида начинает тошнить.

Думаю, сейчас подходящий момент, признаться.

— Да, это правда... я не хожу на пары... потому что неладно себя чувствую... Похоже я заболел...

И это всё, что получилось сказать. Я чувствовал себя таким жалким, таким ничтожным. Я был хуже любой букашки. Страх поборол меня. Духота этой маленькой комнаты будто усилилась. Лицо покраснело и мне действительно стало плохо. Получается я не соврал.

После этого мама сменила тон. Обеспокоенно начала говорить названия лекарств, велела записать на листок и сразу после разговора пойти в аптеку. Я молча выслушал, только пару раз сказал: «Ага». Отключился, положил телефон на стол и лёг обратно.

Я лежал и смотрел в потолок. Нужно всё-таки, сходить в эту чёртову бурсу (так я называл колледж).

Я встал с кровати, подошёл к окну и начал поднимать жалюзи. Никогда не получалось сделать это нормально. То поломаю вазон, то оторву верёвку, которой их нужно поднимать. На этот раз отломилось пластмассовое основание, они рухнули на подоконник. Жалюзи у меня больше нет, зато с задачей я справился — свет был запущен в комнату.

Он падал на неубранный диван. Скомканная, белая постель, лежащая горой посреди дивана, кидала тень на старую подушку. Возле дивана стояла вешалка с одеждой. Шкафа у меня не было, да и вещей по сути тоже. В углу напротив — письменный стол, на котором лежала пачка сигарет, пепельница и неподписанная тетрадь.

Открыв окно полностью, высунул голову на улицу и закурил. Курил я в тайне от матери. Боялся, что она начнёт думать о раке, или посчитает меня каким-то отбросом. Решил её не беспокоить и ничего не говорил. А курил примерно полгода. Начал не под влиянием дурной компании, не для крутости, и не для того чтобы казаться взрослым.

Как-то раз, по пути на учёбу я зашёл в магазин. Взгляд пал на витрину с сигаретами. «Может купить», — подумал я. И купил. Вышел на улицу, закурил — понравилось. С тех пор и курю. Делаю это прямо в квартире. Хозяин разрешает. Он тоже курильщик.

Я докурил и начал одеваться.

Лёня одел свои чёрные джинсы, носки, которые дурно пахли, белую футболку и рубашку в клетку. Быстро прошёл из комнаты в переднюю так, чтобы его не заметил хозяин. Он постоянно избегал разговоров, старался даже не смотреть в сторону деда. Лёня разговаривал с ним только в одном случае — когда приходило время платить за комнату. Он обул ботинки, накинул пуховик и вышел из квартиры.

Опять зазвонил телефон.

— Да, — сказал Лёня, быстро спускаясь с третьего этажа.

— Здорова, — это был Саша, единственный человек с которым он нормально общался, — ты живой там? Меня классуха попросила позвонить и спросить: почему тебя вторую неделю нет в колледже?

— Скоро буду, — он сбросил и положил телефон в карман.

Как же меня бесит этот телефон, — думал Лёня, — постоянно пытаешься остаться один, оградиться от этого мира. Спокойно существовать в своей норе, но тебя обязательно достанут с помощью телефона. Почему я никогда никому не звоню, не нарушаю поток их жизни, а меня все достают?

Он вышел из подъезда. Было солнечное, морозное, январское утро. Спокойным шагом пошёл на троллейбусную остановку, скользя по замёрзшим лужам. По пути заглянул в ларёк, купил пачку красного «Мальборо». Дождался троллейбуса и поехал в колледж.

Только что началась перемена. Я зашёл в аудиторию и опять увидел эти гнусные лица, услышал эти мерзкие разговоры одногруппников о ебле и тусовках. Все хаотично слонялись по аудитории. Только единицы сидели и что-то писали в тетрадях. То ли повторяли домашнее задание, то ли просто рисовали от скуки. Девушки шептались и поправляли макияж, любуясь своим отражением в зеркальце.

Мало кого здесь интересовала учёба. Большинство из богатых семей. Родители заплатили денег и просто засунули их в эту бурсу. Им нужен кусок картона и всё. Дальше их также засунут на какую-то должность, и им будут нужны только деньги.

У меня с ними не было общих интересов. Я не хотел трахаться со всеми подряд, и не считал это вообще нужным аспектом жизни. Не хотел получать никакой диплом, строить карьеру и заводить семью. Я просто хотел закрыться в комнате.

— О, Лёня! — крикнул Саша, — наконец-то ты явился, я уж думал ты умер. Хорошо, что приехал. Фёдоровна сказала, чтобы, когда явишься, поднялся к ней в кабинет.

— Хорошо, сейчас схожу. Не хочешь пройтись со мной?

—Ну пошли, — нехотя сказал Саша. И они пошли на четвёртый этаж здания.

Выйдя из аудитории Саша продолжил:

— Почему тебя так долго не было?

— Просто не хотел приходить. Заебала эта бурса.

— Не одного тебя.

— Знаешь, что... Я не хочу здесь учиться, и в принципе учиться не хочу, — сказал Лёня, — наверное я сейчас скажу это Фёдоровне и пойду заберу документы.

— Ты это серьёзно? А как же диплом? Как ты будешь работать?

— Толку с того диплома?

— Может толку и нет, но его везде требуют. И вообще, ты не осмелишься это сделать. Ты постоянно всего боишься. Ты врачу даже боялся позвонить, чтобы записаться на приём. Помню, просил меня позвонить. А тут ты вот так возьмёшь и пойдёшь забирать документы? Я тебе не верю...

И всё-таки, он был прав. Ничего я не скажу и документы не осмелюсь забрать. Я промолчал.

Зайдя в кабинет, я увидел Наталию Фёдоровну, сидящую за столом. Она быстро что-то записывала. Морщины разрезали её лицо, и создавалось впечатление будто она вся исполосана ножом.

На столе стопки учебников и бумаг. Между ними старый экран компьютера. Не знаю зачем он ей, она использовала его крайне редко. За спиной окно, в старой деревянной раме. С улицы оно было в помёте голубей. Его не мыли уже пару лет. Только внутри Фёдоровна вытирала пыль. На подоконнике куча непонятных вазонов, ростки которых свисали аж до пола, а некоторые пожелтели.

Над столом висел календарь ещё за прошлый год. На нём изображён лик святого. Моя куратор — верующая, и из-за этого не снимала календарь. Может боялась, что Бог накажет если она выбросит его, или не сможет найти такой же — хрен его знает.

Под ногами лежал ковёр. Красно-коричневый, с узорами в виде вензелей. Никогда не понимал, зачем вообще эти ковры людям? В нём, казалось, была тонна пыли. Если его стряхнуть, можно построить замок из песка.

Фёдоровна оторвалась от писанины, когда я подошёл ближе. Спустила очки на нос, посмотрела на меня и сказала:

— Явился. Это ведь сколько наглости нужно: две недели не появляться в колледже и не брать от меня трубку! Это безобразие, — крикнула она, — ты что из себя возомнил? Ты думаешь можешь делать всё, что захочешь? Хочешь — ходишь на занятия. хочешь — не ходишь? Ты будущий юрист! Хотя, о чём я вообще говорю. Какой из тебя юрист. Оболтус — это твой максимум. Я уже звонила твоей маме и рассказала...

— Я болел. Мне было очень плохо. Так плохо, что я не в силах был разговаривать. Но я уже поправился и приехал, буду учиться дальше. Всё хорошо.

— Не держи меня за дуру, Леонид. Кого-кого, а меня ты за дуру, пожалуйста, не держи.

Почему она думала, что я могу держать за дураков всех, кого захочу, но только не её. Разве она какая-то особенная? И вообще, почему она ставила себя выше других? Может подумала, что любой другой поверил бы в моё оправдание? Только она одна такая проницательная, сразу меня раскусила?

— Я не держу. Просто сказал, как есть и всё.

— Ты понимаешь сколько ты пропустил? Сейчас период зачётов, а у тебя ни один предмет не сдан! Как ты собираешься исправлять ситуацию? Я тебе помогать не буду! С меня хватит! Делай что хочешь, но всё должно быть сдано до конца месяца! Иначе тебя отчислят! От-чис-лят! Ты это понимаешь?

Фёдоровна встала со стула. Ходила туда-сюда передо мной. Размахивала руками, как будто случилась непоправимая беда. Брала бумаги, показывала мои оценки, кидала их обратно на стол, брала опять, и так пару раз. Постоянно добавляла к каждой фразе, что я оболтус. Открывала окно, закрывала. В конце концов взялась поливать вазоны и немного успокоилась.

Я сидел и не понимал: почему эту старую женщину так волнует моя судьба? Разве ей не должно быть всё равно на меня — как мне на неё? Разве мало других забот тебе? Сказала бы: «Тебя отчислят если не сдашь зачёты. До свидания», — и всё. Нет, нужно устроить целую эпопею, высосанную из пальца. Она волновалась за мою судьбу, больше чем я сам.

Я не снимал пуховик и спина вспотела. Через минуту молчания Фёдоровна сказала:

— Можешь идти. Но помни всё, что я тебе сказала. Сдай все зачёты. Твоя мама не переживёт отчисления.

— Хорошо, — сказал я и вышел из кабинета.

Под кабинетом меня ждал Саша. Он держал сигарету за ухом. Хотел поскорее выйти на перекур.

— Ну, что там? — спросил он.

— Сам не знаю. Раздражает меня всё это. Грозила отчислением, но мне вообще без разницы. Я и так хочу забрать документы. Пошли лучше на свежий воздух, покурим. Уж очень жарко тут.

— Конечно, в пуховике сидеть.

Мы вышли во двор колледжа. Прошли налево, за здание, чтобы не видели учителя.

Начал падать лохматый снег. Иногда снежинки попадали на сигарету и оставляли мокрые пятна. Мы выдыхали дым вперемешку с паром. Он казался огромными тучами, в которых вот-вот и потеряешься. Пальцы начали краснеть. Их стало больно сгибать в кулак.

Мы курили молча. Я вообще не люблю разговаривать, как вы заметили, по моим диалогам. Эти постоянные пустые разговоры — не могу их терпеть. Люди разговаривают лишь бы не молчать. Сути никакой. Молчать — куда приятней. Мысли не засоряются шумом повседневности, и ты концентрируешься только на нужных вещах.

Докурив, мы бросили бычки в снег и пошли в здание. Перемена давно закончилась. Шла лекция по уголовному праву. Я постучал в дверь, зашёл и сказал:

— Добрый день, можно сесть?

Учитель переписывал тему из конспекта на доску. Обернулся к нам и начал говорить:

— Так, кто тут у нас? Жуков и Зайцев? Почему опоздали, почему я не слышу извинений? Ого! — Он подошёл ближе. — От вас ещё и сигаретами воняет. Это полное неуважение к учителю!

— Можно сесть? — спокойно повторил я.

— Можно сесть? Можно сесть? — Возмутился учитель. — Да что это такое? Ты как себя смеешь вести? Вышли и зашли обратно, как положено!

— Но мы просто хотим сесть, зачем устраивать скандал на ровном месте? — сказал я.

— Так, не тратьте моё время! Выходите.

Учитель подошёл ещё ближе.

— Зачем нам выходить? Дайте пройти. Я хочу сесть.

Я двинулся с места, но учитель остановил и начал разворачивать меня, хватая за плечи.

— Выходи, я сказал! Или мне позвать директора? Или твоего куратора?

Я решил молчать.

— Отвечай! Ты хочешь, чтобы я тебя вообще выгнал из аудитории? Вы посмотрите на него! Это нормальное поведение студента!? Скажите мне: это нормальное поведение!? Два! Два тебе Жуков за эту пару!

— Это ведь лекция.

— Благодаря тебе, это — уже не лекция, а бог знает что! И, кстати, я тебе напомню, что зачёт ты у меня ещё не сдал. И если эта сцена сейчас будет продолжаться, то не сдашь вовсе! Ты понял меня?

— Понял, но мне всё равно. Делайте, что хотите.

В аудитории начался полный хаос. Одногруппники поняли, что лекция сорвана. Начали смеяться и выкрикивать тупую несуразицу.

Здесь, как и в кабинете Фёдоровны было душно, а я всё так же был в пуховике. У меня слиплось во всех местах, которые вы себе только можете представить. Учитель не останавливался орать. Похоже ему это нравилось больше, чем обучать. Он теряет кучу времени на какую-то ругань. А мог бы за это время продиктовать несколько страниц важной информации.

На его лице переливались лиловые оттенки. На лбу вылезла вена. Он постоянно вытирал потные ладони о брюки.

Я просто стоял и смотрел на весь этот цирк — по-другому не назвать. Пытался в голове придумать смысл всему этому, как-то оправдать поведение учителя, но ничего не вышло. Градус накалялся, и я решил открыть окно, чтобы мы все здесь не задохнулись. Учитель орал из другого конца аудитории. Саша стоял возле меня и смотрел встревоженными глазами. Похоже он переживал, что о курении и скандале узнает мама.

Я подхожу к окну, открываю его, делаю несколько глотков свежего воздуха — становится легче. В этот момент ко мне бежит разъярённый учитель и толкает в плечо. Я чуть ли не выпадаю из окна. Аудитория на первом этаже, но всё равно было бы не приятно. Он вовремя хватает меня за руку. Я остаюсь в аудитории.

Не знаю, что случилось со мной в тот момент. В голове будто щёлкнул выключатель и меня наполнила злость. Я начал драку с учителем. Лёня дерётся с учителем — кому скажи не поверят!

Я ударил его по носу. Пару секунд он стоял в ступоре. Его ударил ученик! Какой-то мелкий отпрыск, посмел дотронуться до такого уважаемого человека! Как же у меня хватило совести? Но чувствовал я себя прекрасно. Этот поступок показал: я — не пустое место, и совершенно не боюсь учителя.

Все затихли. Кровь начала выступать с учительских ноздрей и капать на белую рубашку. Он посмотрел на пятна крови, на меня, ещё раз на пятна крови и, резким движением руки, ударил меня в ухо.

Стало безразлично всё. Я понимал: даже если не продолжу его бить — меня отчислят. И я продолжил. Ударил ещё пару раз по лицу обеими руками и толкнул его. Учитель упал, сильно ударившись головой о пол и потерял сознание.

Ученики обступили его. Кто-то побежал за медсестрой, кто-то махал тетрадью возле лица.

На дворе усилился снегопад. Снег начал залетать через открытое окно, падать на вазоны и лежащего на полу учителя.

На меня никто не обращал внимание. Я развернулся и ушёл. Не знаю куда пропал Саша, наверное, убежал ещё во время драки. Но меня это не волновало.

Я закурил прямо возле дверей бурсы. Уже было без разницы — увидят учителя, или нет. Наконец-то чувствую себя по-другому. Я не стал действовать, как указывал тот мерзкий учитель. Но вместе с этим чувством зарождалась тревога. Как всё это объяснить маме?

Лёня стоял на остановке, в толпе других студентов, которые даже не подозревали, что произошло в аудитории. Они разговаривали о своих оценках, отношениях и планах на вечер.

Подъехал нужный троллейбус. Лёня вместе со всеми зашел в него, оплатил билет и пошёл в конец, к окну. До квартиры ехать двадцать минут.

Он стоял уже не с чувством победы, а с непониманием и потерянностью. «Что мне делать дальше?», — проносилось в голове. Тревога переборола остальные чувства. Она вселилась в него и грызла изнутри, расползалась по всем закоулкам тела. Ноги и руки дрожали.

Перед входом в подъезд он задумался и не стал открывать дверь. Развернулся и сел на лавочку. Снег медленно покрывал его. Тело замерзало. Мысли разрывали голову. Он не хотел, чтобы наставал завтрашний день. Не хотел говорить с мамой, возвращаться в квартиру, слушать вопросы Давида. Он желал испариться, чтобы все его забыли и никогда не вспоминали.