Часть 7
По крайней мере, в исчезновении Флоры она, Карла, уж точно не была виновата.
Сильвии нечем было заняться в доме, разве что открыть окна. Да еще с рвением, которое ее пугало, думать, что она скоро увидит Карлу.
Все больничные атрибуты вынесли. Комната, бывшая спальней Сильвии и ее мужа, а потом комнатой, где он умер, была убрана, и ничто в ней не напоминало о случившемся. Карла помогла ей с этим в те суматошные дни между крематорием и отъездом в Грецию. Всю одежду, которую носил Леон, а также новые вещи, включая подарки его сестер, которые даже не распаковали, Сильвия свалила на заднее сиденье машины и отвезла в трифт шоп. Его таблетки, бритвенный прибор, неоткупоренные банки витаминизированных напитков, которые поддерживали в нем последние силы, коробки с кунжутными семенами, которые он съедал по дюжине за раз, пластиковые бутылки с лосьонами, которыми натирали ему спину, бараньи шкуры, на которых он лежал - все это было собрано в пластиковые мешки и выброшено. Карла ни о чем не спрашивала. Она никогда не говорила, что эти вещи могли бы кому-то понадобиться, и не указывала на то, что целые упаковки консервов были не открыты. Когда Сильвия сказала, что, вместо того чтобы отвозить одежду в город, надо было сжечь ее прямо в мусоросжигателе, Карла не выказала никакого удивления.
Они вымыли духовку, отчистили буфеты, протерли стены и окна. Однажды Сильвия сидела в гостиной и просматривала письма с соболезнованиями. (Никакой груды бумаг и блокнотов, как это можно было ожидать от писателя, не осталось. Не было и незаконченных работ или неразборчивых черновиков. Несколько месяцев назад он сказал ей, что все выставил на продажу. И ничуть не жаль!) Южную стену дома занимали большие окна. Сильвия подняла голову, удивившись, что солнечный свет вдруг померк. Его закрыла тень Карлы, босоногой, с голыми руками на самом верху приставной лестницы, с решительным лицом в ореоле пышных завитков цвета одуванчика, слишком коротких, чтобы вплести их в косу. Она энергично брызгала на стекло и терла его. Увидев, что Сильвия смотрит на нее, она остановилась, взмахнула руками, как будто ее тянули назад, и сделала глупое лицо. Обе засмеялись. Сильвия почувствовала, что смех веселым потоком прошел сквозь нее. Она вернулась к письмам, а Карла продолжила уборку. Сильвия решила, что все эти слова, искренние или не очень, дань уважения или сожаления, должны последовать за овечьими шкурами и крекерами.
Услышав, что Карла убирает лестницу, услышав звук ее шагов на крыльце, она внезапно смутилась. Она сидела, наклонив голову, когда Карла вошла в комнату и прошла позади нее на кухню, чтобы поставить ведро с тряпкой под раковину. Карла порхала как бабочка, но все же на секунду задержалась, чтобы чмокнуть Сильвию в склоненную голову. А потом опять засвистела что-то свое.
Этот поцелуй засел у Сильвии в голове. Он ничего такого не значил. Он говорил: не грусти. Или: почти все готово. Он говорил о том, что они хорошие подруги, которые вместе прошли через тяжелые дни. А может быть, и о том, что солнце вышло. Об этом думала Карла, возвращаясь домой, к своим лошадям. Но для Сильвии поцелуй был точно прекрасный цветок, и его лепестки распускались в ней, наполняя нутро возбуждающим жаром, как это бывает во время менопаузы.
Время от времени в ее классе ботаники появлялась девочка, чей ум, преданность, ужасное самомнение или же неподдельная страсть к дикой природе напоминала ей саму себя в юности. Эти девочки вились вокруг нее с немым обожанием, надеясь на какие-то близкие отношения, которые они в большинстве случаев не могли себе даже ясно представить, и действовали ей на нервы.
Карла была совсем на них не похожа. Если она и напоминала кого-то Сильвии, то тех девочек-старшеклассниц, которые хоть и были способными, но не блистали, не старались обскакать друг друга, радовались жизни и не слишком при этом шумели.