Януш Корчак "Как любить ребенка".

1. Техника организации жизни интерната в ее мельчайших и вместе с тем решающих деталях зависит от здания, в котором интернат размещен, и территории, где это здание построено.

Сколько жестоких попреков обрушивается на головы детей и персонала из‑за ошибок строителя, сколько ненужных затруднений, хлопот, огорчений приносит малейший недосмотр в плане строительства! А если возможна переделка, как трудно определить это и убедить в ее необходимости! А ведь бывают ошибки, которые не исправишь.

Дом Сирот был сооружен под знаком недоверия к детям и к персоналу: «Все видеть, знать, все предотвратить». Громадный рекреационный зал — это открытая площадь, рынок. Человеку бдительному достаточно одного взгляда, чтобы охватить все. То же с большими, казарменного типа спальнями. У такого здания есть значительные преимущества, оно позволяет быстро изучить ребенка; характерное для летних колоний и сборных пунктов, откуда ребята переходят в другие, построенные иначе интернаты, оно утомляет тем, что в нем нет «спокойного угла». Шум, гам, беготня, толкотня — ребята жалуются, и жалуются справедливо.

Если можно было бы в будущем надстроить этаж, я высказался бы за гостиничную систему: коридор, а по обеим сторонам небольшие комнаты...

Кроме изолятора для больных необходимо выделить помещение для детей, которые временно недомогают. Ушиб ребенок ногу, голова болит, не спал ночью, перевозбужден ли — пускай у него будет укромный уголок, где он может некоторое время побыть один или с товарищем. Такой ребенок, слоняющийся между разыгравшейся ребятней и всем мешающий, обиженный и одинокий, вызывает сочувствие, а иногда и гнев у окружающих...

Уборная для ночного пользования и писсуар должны находиться в непосредственной близости от большой спальни, если даже не в самой спальне. Отделять их тамбурами, коридорчиками нет смысла. Чем дальше упрятана уборная, тем она грязнее.

Укромная квартира директора в стороне от ребят лишает его возможности участвовать в педагогическом процессе. Директор будет осуществлять контроль над канцелярией и бухгалтерией, переписываться с властями, представляя интересы своего учреждения, но так и останется чужаком–гостем, а не хозяином интерната. Ведь интернат — это «мельчайшие и вместе с тем решающие детали», об этом не следует забывать. Архитектор должен поместить руководителя учреждения так, чтобы он вынужден был стать воспитателем, чтобы он видел и слышал ребенка не только тогда, когда ребенок по вызову входит к нему в кабинет.

2. Я где‑то читал, что филантропия, не излечивая общество ни от одного из социальных недугов и не удовлетворяя ни одну из его потребностей, выполняет две важные задачи.

Выявляет язвы, которые государство еще не заметило или недооценило. Филантропия изучает, начинает действовать и, видя свое бессилие, требует помощи, наконец, навязывает эту обязанность обществу или государству, которые могут оказать содействие во всей полноте.

Другая задача — это новаторство, поиски новых путей в том, что выполняется государством схематично, косно и по дешевке.

Кроме государственной повсюду существует и частная опека над сиротами. Эта опека лучше: внушительнее здания, обильнее еда, не столь стесненный бюджет, гибче педагогическая система. Однако тиранию бюрократизма здесь могут заменять бесчисленные и опасные капризы влиятельного благотворителя.

Если мы примем во внимание, что иногда вся инициатива и все усилия руководства сводятся к угождению вкусам неопытных попечителей, не знакомых ни с трудностями, ни с тайнами массового воспитания детей, мы поймем, почему более ценные личности еле снисходят до работы в благотворительных воспитательных учреждениях, а разные подонки и сухари так и льнут.

Знай богатые покровители, какой яд для учреждений неподходящий сотрудник, они, может быть, зареклись бы раз и навсегда навязывать и даже просто рекомендовать лиц, «правда, неподходящих, но заслуживающих поддержки». Система протекций — злодеяние, преступление.

Здесь следует сказать и о протежируемых детях.

— Этого ребенка нужно принять. Исключительное положение.

И вот ребенка приняли — во вред другим, без пользы для него самого. Всякое даже не принуждение, а легкий нажим на воспитателя, чтобы он взял ребенка вопреки своему убеждению, недопустимо.

Воспитатель должен иметь право сказать: «Это вредный ребенок». И мы обязаны ему верить. Воспитатель должен иметь много разных прав, ведь интернатская работа нелегка. В вопросах воспитания голос воспитателя — решающий.

Воспитатель должен иметь в своем распоряжении некоторую ежемесячно поступающую сумму: бывает, вещи, которые могут кому‑либо показаться ненужными, крупные расходы, которые, казалось бы, можно отложить на потом, для воспитателя необходимы и безотлагательны.

Важный момент.

Если в интернате несколько попечителей, обязательно нужно завести книжку, в которую попечители вписывали бы свои замечания, требования и вопросы. Замечаний и требований станет меньше, попечители будут осмотрительнее, не будет противоречивых распоряжений.

Несколько слов о почетных сотрудниках. Они приносят значительную пользу, беря на себя ту заботу, на которую у поглощенного ежедневной будничной работой персонала не остается ни времени, ни сил. Один приходит и рассказывает сказку, другой забирает детей на прогулку, еще кто‑нибудь дает дополнительные уроки. Только нужно, чтобы эти люди не обременяли собой персонал, как можно точнее соблюдали режим, справлялись со всем сами, ни о чем не спрашивая и ничего не требуя.

3. Год строительства Дома Сирот* был знаменательным годом. Никогда я не понимал так хорошо красоты труда и реального действия. Сегодняшний квадратик на плане, то есть на бумаге, преображался завтра в зал, комнату, коридор. Я, привыкший к спорам о взглядах, принципах, убеждениях, теперь присутствовал на стройке! Каждое принятое сходу решение подхватывалось рабочим и воплощалось навечно. Каждую идею нужно было оценить и рассчитать с точки зрения затрат, возможностей, целесообразности. И мне кажется, что воспитатель — недоучка, если он не знает, что из дерева, железа, картона, соломы, проволоки можно изготовить десятки предметов, которые облегчают, упрощают работу, экономят драгоценное время и мысль. Полочка, табличка, вбитый в соответствующем месте гвоздь разрешают многие острые проблемы.

Дом должен был быть готов в июле, но и в октябре он не был закончен. И вот в один пасмурный, дождливый полдень в дом, битком набитый рабочими, въехали шумные, прозябшие, возбужденные, дерзкие, вооруженные палками и дубинками ребята из деревенского детдома. Ребятам дали поужинать и уложили спать. Бывший приют помещался во взятом в аренду и не приспособленном для этой цели здании. Случайная мебель, изношенная донельзя одежда, неумелые заботы глупой экономки и шустрой кухарки...

Я рассчитывал: вместе с новым помещением, новыми условиями и разумной заботой о детях дети примут и новый режим. А они, и это прежде, чем я отдал себе отчет в создавшемся положении, объявили войну! Я полагал, опыт работы в колониях застрахует меня от неприятных неожиданностей. Я ошибся. Во второй раз я столкнулся с детьми, как с опасной толпой, перед которой я был бессилен, во второй раз в муках опыта начали выковываться непреложные истины.

По отношению к новым требованиям ребята заняли позицию абсолютного сопротивления, ее не могли сломить никакие слова, принуждение же вызывало враждебность. Новый дом, о котором мы весь год мечтали, становился ненавистным. И только значительно позже я понял привязанность ребят к их старой жизни... Ее беспорядок, цыганская нищета быта и ничтожность средств давали широкий простор инициативе, взлету отдельных мощных, но кратких усилий, вдохновенности буйных дурачеств, удальству, потребности в самозабвении и беспечности. Порядок появлялся вдруг и ненадолго благодаря авторитету нескольких ребят. Здесь же должен был быть, в силу обезличенной необходимости, постоянный порядок. Вот почему растерялись и подвели меня те дети, на помощь которых я больше всего рассчитывал. И мне кажется, воспитатель, вынужденный работать в домах, где жизнь бедна и не налажена, не должен очень уж вздыхать по идеальному порядку и комфорту — в них скрываются большие трудности, большая опасность.

4. В чем проявлялось сопротивление детей? В мелочах, понять которые может только воспитатель. И незначительны они, и неуловимы, а докучают, так как их много. Ты говоришь ребятам, что отходить с хлебом от стола нельзя; один тебя спрашивает: «Почему?», некоторые прячут хлеб, еще один демонстративно встает: «А я не успел съесть». Нельзя ничего прятать под подушку или матрац: «Да ведь из ящика у меня возьмут». Находишь под подушкой книжку — он, дескать, думал, «книжку можно». Запираешь умывалку: «Скорее». В ответ: «Я сейчас». — «А почему полотенце не на месте?» — «Вы ведь торопите». Один обиделся, трое ему подражают. За обедом пронесся слух, что в супе червяк — и вот заговор готов: не будут есть суп. Ты видишь двух- трех явных главарей сопротивления и упорства, угадываешь десяток тайных. Видишь, как тебе коварно портят то, что ты считал уже прочно вошедшим в быт, и встречаешь непредвиденные трудности в любом начинании. Наконец, перестаешь разбирать, где случайность, непонимание и где заведомо злая воля. Пропадает ключ. Через минуту он находится, и ты слышишь ироническое замечание.

— Вы, верно, думали, что это я спрятал?

Да, думал...

На вопрос: «Кто это сделал?» — получаешь постоянно в ответ: «Не знаем». «Кто пролил, разбил, сломал?» Объясняешь ребятам, что в том, что случилось, нет ничего страшного, просишь признаться. Молчат — не из страха, а как заговорщики...

Бывало, говоришь, а голос у тебя дрожит и на глазах беспомощные слезы.

Эти тяжелые минуты должен пережить каждый молодой воспитатель, каждый новый воспитатель. Пусть он не опускает руки, пусть не говорит прежде времени: «Не умею, нельзя работать». Слова его только с виду не оказывают действия, коллективная совесть пробуждается медленно: день ото дня будет расти число сторонников доброй воли воспитателя и его разумной системы — крепнуть лагерь приверженцев «нового курса».

ВОСПОМИНАНИЯ

Один из наших отъявленных сорванцов разбил во время уборки довольно дорогой фаянсовый писсуар. Я не сдержался. Несколько дней спустя этот же мальчуган разбил бутыль с пятью литрами рыбьего жира. И на этот раз я его только слегка пожурил.

Помогло: союзник...

Как легко работается, если воспитатель чувствует, что овладел оравой, и какой это ад, когда воспитатель мечется, бессильный, а ребята знают это, чувствуют и мстительно травят. Как велика угроза обратиться к системе грубейшего насилия в угоду собственной безопасности.

5. Полсотни ребят, переведенных из бывшего приюта в Дом Сирот, были для нас как‑никак величиной известной; их роднили с нами общие переживания и надежды, а с панной Стефанией*, воспитательницей Дома Сирот, и взаимное большое чувство. Эти ребята, хотя и сопротивлялись попыткам организовать их, были способны к организации. Вскоре были приняты пятьдесят новеньких — новые трудности. В нашем детдоме устроили школу для приходящих, что позволило мне установить, какая пропасть лежит между аристократом–учителем и замарашкой–воспитателем.

Организационный год окончился для нас полной победой. На сто детей одна экономка, одна воспитательница, сторож и кухарка. Мы перестали зависеть от тирании случайных воспитателей и приютского техперсонала. Хозяевами, сотрудниками и руководителями дома стали дети. Все, что следует ниже, дело рук самих ребят.

ДОСКА ОБЪЯВЛЕНИЙ

На стене на видном месте, не высоко и не низко, висит доска, на которую прикрепляются кнопками приказы, сообщения и объявления.

Без доски объявлений жизнь — сплошная мука. Говоришь четко и ясно:

— Такие‑то дети, скажем А, Б, В, Г, пойдут, возьмут, сделают то‑то, то‑то и то‑то.

Немедленно к тебе подбегают Д, Е, Ж.

— А я тоже? А я? А он?

Ты повторяешь, не помогает.

Ты говоришь им:

— Подите достаньте...

Опять вопросы, шум, неразбериха.

— А когда? А куда? Зачем?

Расспросы, просьбы, толкотня выматывают тебя и выводят из терпения. Но иначе и быть не могло. Ведь не все слышали, не все поняли, не все ребята вполне уверены, что они это точно знают, наконец, и сам воспитатель в такой суматохе мог что‑нибудь проглядеть.

В хаосе текущих дел воспитателю приходится давать непродуманные, неразработанные, а значит, часто порочные распоряжения, ведь всегда в последнюю минуту что‑нибудь выплывет. Доска объявлений сразу же заставляет (а потом и приучает) воспитателя заблаговременно обдумать план каждого мероприятия.

Воспитатели не умеют общаться с детьми при помощи письма. Большая ошибка!

Я повесил бы доску объявлений даже там, где большинство детей не умеют читать. Дети, не зная букв, научатся хотя бы узнавать свое имя, ощутят свою зависимость от тех детей, которые читают, почувствуют потребность читать.

Объявление

«Завтра в десять часов утра будет выдаваться новая одежда. Так как не вся одежда готова, не получат новую одежду А, Б, В, Г... Старую одежду будут принимать Е и Ж...»

Объявления

«Кто нашел или хотя бы видел ключик на черной тесемке?»

«Кто разбил окно в умывалке, признавайся!»

Сообщения

«Вчера в спальне мальчиков было грязно».

«Ребята рвут книжки и бросают ручки где попало».

«Говорят не «маморальная вода», а «минеральная вода».

«Через месяц будет пасха. Вносите предложения, как лучше провести праздники».

«Кто хочет переменить место в спальне (за столом), пусть придет завтра в классную комнату в 11 часов утра».

Сообщения, предостережения и пожелания вывешивают теперь не только воспитатели, но и дети. И чего там только нет! Доска точно живая. И ты диву даешься, как это ты без нее обходился?!

— Скажите, пожалуйста, а я тоже?..

— Посмотри на доску объявлений.

— Да я не умею читать.

— Попроси того, кто умеет...

Доска объявлений дает широкий простор для инициативы и воспитателей, и детей. Календарь, температура, важные газетные сообщения, картинка, шарада, кривая драк, список поломок и повреждений, список сбережений, вес, рост. Коли есть время и охота, ребенок останавливается перед ней, словно перед витриной магазина, и глазеет. А можно вывешивать и сведения о столицах. Какие есть столицы, сколько в каждой жителей, какие цены на продукты питания. Всего сразу и не придумать...

ПОЧТОВЫЙ ЯЩИК

Воспитатель, который уже признал пользу письменного общения с детьми, быстро убедится в необходимости почтового ящика.

Доска объявлений вооружает воспитателя привычным, а значит, не требующим особого труда ответом «прочти». Почтовый ящик дает ему возможность отложить любое решение, ответив «напиши».

Ведь часто легче написать, чем сказать. Нет воспитателя, который не получал бы писем с вопросами, просьбами, жалобами, извинениями и признаниями. Так всегда велось, почтовый ящик только закрепляет разумный обычай.

Ты вынимаешь вечером пригоршню исписанных неумелой рукой листочков и потому, что вокруг тебя тишина и покой, читаешь внимательнее, раздумывая над тем, чему не придал бы значения по недостатку времени днем.

«Я могу завтра пойти в город? Мамин брат приехал».

«Ко мне ребята пристают».

«Вы несправедливый: всем карандаши чините, а мне не хотели».

«Я больше не хочу спать около двери, потому что мне ночью кажется, что кто‑то входит».

«Я на вас сержусь».

«А учительница мне в школе сказала, что я уже лучше себя веду».

«Я хотел бы с вами поговорить об одном очень важном деле».

Иногда найдешь стишок без подписи: вспомнилось — взял и написал, а потом не знал, что с ним делать, и бросил в почтовый ящик.

Вытащишь и анонимку с нецензурной руганью или угрозами.

Письма бывают обычные, изо дня в день одни и те же, и крайне редкие, необыкновенные. О том, что повторяется изо дня в день, ты успеешь еще подумать не сегодня, так завтра. Над содержанием необыкновенного письма думаешь дольше.

Почтовый ящик приучает детей:

— Ждать ответа. Не сразу, не по первому требованию.

— Отличать мелкие, мимолетные огорчения, заботы, желания, сомнения от серьезных огорчений, забот, желаний, сомнений. Чтобы написать, надо принять какое‑то решение. Да и так дети часто хотят взять обратно уже опущенные в ящик письма.

— Думать, мотивировать.

— Хотеть и уметь.

— Напиши и опусти в почтовый ящик.

— Да я не умею писать.

— Попроси кого‑нибудь, кто умеет.

В начале работы я сразу же совершил ошибку, от которой хочу предостеречь других: я отсылал (не без иронии) к почтовому ящику хронических надоед.

Раскусив каверзу, они совершенно справедливо обижались и на меня, и на ящик.

— Теперь с вами совсем нельзя говорить.

Подобный упрек я слышал и от воспитателей: не слишком ли это официально, письменно общаться с детьми?

Я лично утверждаю, что почтовый ящик не затрудняет, а, наоборот, облегчает словесное общение с детьми. Я выбираю детей, с которыми необходимо поговорить по–товарищески, по душам или со всей серьезностью, и могу выбрать подходящий для себя и для ребенка момент. Почтовый ящик экономит время, благодаря ему день у меня становится длиннее.

Бесспорно, бывают дети, которые не любят писать, но, пожалуй, это исключительно те, кто рассчитывает на свое обаяние — улыбку, поцелуй, кокетство — на особое расположение, удачный момент. Эти дети желают заставлять, а не просить. Тот, кто уверен в своей правоте и полагается лишь на нее, подает заявление и спокойно ждет решения.

ПОЛКА

Полка может служить дополнением к доске объявлений. В Доме Сирот полки нет, но потребность в ней ощущается. Итак, на такой полке стоят: словарь, сборник пословиц, энциклопедия, план и описание города Варшавы, календарь, хрестоматии, руководства по играм: теннису, футболу и т. д. Несколько комплектов шашек для общего пользования. Библиотека ребятам необходима; выдача настольных игр в определенные дни и часы и надзор дежурного гарантируют их сохранность; а в сущности, должна же быть какая‑то опытная станция для изучения свободно проявляемых социальных инстинктов ребенка? Ничего не поделаешь, ребята будут рвать, ломать и терять.

На полке есть место и для детских тетрадок. Один записывает полюбившиеся ему песенки, другой шутки и прибаутки, третий загадки, четвертый сны. Тетрадь учета драк и ссор, опозданий, потерь, поломок и повреждений. Издаваемые самими ребятами выпуски типа листовок и ежемесячники: естественнонаучные, туристские, литературные и общественные.

Сюда дежурные складывают рапорты и дневники. Сюда же можно класть и дневник воспитателя. Не каждый дневник обяза1ель- но держать под замком. Мне кажется, дневник, в котором воспитатель делится пережитыми им разочарованиями, трудностями, ошибками и впечатлениями, как приятными и радостными, так и тяжелыми, может иметь большое воспитательное значение.

Здесь место и книжке учета: кто, когда и зачем идет в город и когда возвращается — и нотариальной книжке. Дети охотно обменивают, продают и перепродают свою мелкую собственность. Мы не должны смотреть на это как‑то недоброжелательно и тем более запрещать. Если перочинный нож или ремень является собственностью ребенка, почему ему нельзя обменять их на пенал, магнит или увеличительное стекло? Если мы боимся нечистых сделок, споров, ссор, давайте введем нотариальные книжки, которые предотвратят злоупотребления. Если дети легкомысленны и неопытны, дадим им возможность приобрести опыт!

(Так как я придаю дневнику воспитателя большое значение, приведу несколько отрывков из своего дневника:

— Сегодня я несправедливо рассердился на одного из ребят. Несправедливо! Но я не мог поступить иначе. Ну что делать, если моя обязанность — стоять на страже равноправия? Что сказали бы ребята, разреши я одному делать то, за что наказываю других?..

— Вечером у меня в комнате собрались ребята старшего возраста. Мы говорили о будущем. Почему им так хочется стать взрослыми? Дети наивны, они думают, что быть взрослым — это значит делать все, что хочешь. Они не видят оков на нашей зрелой воле.

— Снова кража. Я знаю, где сто детей, обязательно один из них вор (один ли?). А однако, я не могу с этим смириться. Я в обиде на всех, словно все в этом замешаны.

— А вот и исправился! Я было боялся поверить раньше времени, но вот уже несколько недель внимательно приглядываюсь. Может, нашел себе хорошего товарища? Ох, если бы так и осталось!

— Опять я узнал об одной некрасивой истории. Делаю вид, что ничего не знаю. Так это неприятно — то и знай ворчать, браниться, злиться, дознаваться.

— Странный мальчик. Все мы его уважаем. Он мог бы иметь большое влияние на товарищей, а сторонится всех наших начинаний. На удивление чуждый всем и замкнутый ребенок. И это в нем не эгоизм и не враждебное отношение, он просто не может по–другому, а жаль...

— Уж такой нынче приятный денек! Все ребята здоровые, веселые, деятельные. Все шло как‑то хорошо, быстро и складно. Таких бы денечков побольше!)

ШКАФ НАХОДОК

Воспитатель косо поглядывает на содержимое детских карманов и ящиков. И чего там только нет: картинки, открытки, шнурки, гвозди, камни, тряпочки, бусы, коробки, пузырьки, цветные стеклышки, марки, птичьи перья, шишки, каштаны, ленточки, засушенные листья и цветы, вырезанные из бумаги фигурки, трамвайные билеты, обломки чего‑то, что уже было, завязи чего‑то, что еще только чем‑то станет. У каждой мелочи имеется своя, часто очень путаная история, свое особое происхождение, свое особое значение, иногда очень большое для ребячьей души.

Тут есть и воспоминания о прошлом, и порыв к будущему. Маленькая раковинка — это мечты о морском путешествии; винтик и несколько проволочек — аэроплан, гордое стремление к полетам; глаз давно разбитой куклы — память о любимом существе, которого уже нет и не будет. Найдешь и фотографию матери, и завернутые в розовую промокашку два гроша — подарок покойного дедушки.

Прибывают новые предметы, часть старых теряет прежнее значение. Ребенок меняет, дарит, а потом жалеет и отбирает.

Я боюсь, что невежда–воспитатель, не понимая, а значит, ни с чем не считаясь, в гневе на то, что заедают выдвижные ящики и рвутся карманы, обозленный из‑за вечных споров и беспокойства, что у ребят то все пропадает, то опять находится — понакидано, понабросано, понашвыряно, в приступе плохого настроения возьмет да и соберет все эти сокровища в кучу и выбросит весь мусор в печку. Он совершает неслыханное злоупотребление, варварское злодеяние. Как ты смеешь, дубина, распоряжаться чужой собственностью? Как ты смеешь потом требовать от детей, чтобы они что‑нибудь уважали и кого‑нибудь любили? Ты сжигаешь не бумажки, а любовь к традициям, мечты о красивой жизни.

Задача воспитателя — добиваться, чтобы у каждого ребенка было что‑то, что являлось бы не безымянной собственностью учреждения, а его личной собственностью, и чтобы он мог эту свою собственность хранить в безопасном месте. Когда ребенок кладет что‑нибудь в свой ящик, он должен быть уверен, что у него это никто не тронет; ведь две бусинки — это для него драгоценные сережки, обертка от шоколада — акции рантье, дневник — сданный в архив секретный документ. Мало того, твой долг помочь ребенку найти потерянные им предметы.

Так значит, стеклянный шкаф для находок. Ведь у каждого, даже самого мелкого, предмета есть свой хозяин. Закатилось ли что‑нибудь под стол, забыто ли на окне или наполовину засыпано песком во дворе — все это должно попасть в шкаф.

Чем меньше в данном интернате «ничьих» предметов, чем больше собственных мелочей, тем сильнее тебя допечет обязанность постоянно получать и выдавать находки и выслушивать жалобы на то, что «у меня пропало». А как ты поступаешь с тем, что тебе отдают как находку? Кладешь в карман: пример бесчестного отношения.

В Доме Сирот есть почтовый ящик находок. Дежурный из ящика перекладывает их в стеклянный шкаф и в определенные часы возвращает владельцам.

В период острой борьбы за порядок я передавал в «шкаф находок» каждую валявшуюся без призора шапку, не повешенный на место фартук, забытую на столе книжку.

ЛАРЕК

Законные, справедливые требования ребят: тетрадка, карандаш, перо, шнурок для ботинок, иголка, наперсток, пуговица, мыло — и так с утра до вечера. Сущее наказание! Вечно у них что‑нибудь кончается, ломается, обрывается, вечно им что‑то нужно — ни минуты покоя!

Значит, ларек — маленькая комнатка или, пожалуй, скорее даже шкаф, в конце концов, может быть, даже просто ящик. Но ты выдаешь раз в день, в определенное время. Кто опоздал или забыл, должен ждать до следующего дня. О чем тут спорить?!

Выдавая, ты записываешь, кто, что и когда получил. Если ты обвинишь ребенка в том, что он ломает перья, у тебя будет возможность подтвердить это фактами, цифрами, сравнить с другими. Некоторые предметы выдаются в ларьке бесплатно, другие продаются по низкой цене.

ВЕШАЛКА ДЛЯ ПОЛОВЫХ ЩЕТОК

Следовало бы озаглавить: дежурства. Я предпочел написать «вешалка для половых щеток», чтобы подчеркнуть, что дежурство ничего не даст, если мы одновременно не добьемся от ребят уважения к половой щетке, тряпке, помойному ведру, совку для мусора.

Рабочие инструменты уже завоевали некоторое уважение. И хотя книга по–прежнему продолжает занимать привилегированное положение, молоток, рубанок, клещи вышли уже из своего убежища в темном углу или из ящика под кроватью, а швейная машина даже допущена на господскую половину.

В Доме Сирот мы извлекли щетку и тряпку из чулана под лестницей и поместили их не только на видном, но и на почетном месте — рядом с парадным входом в спальню. И странное дело, на свету все это «простонародье» облагородилось, приобрело одухотворенность и стало ласкать взоры своей эстетической внешностью.

На две спальни у нас шесть половых щеток. Будь их меньше, сколько споров, ссор и драк прошло бы перед нашими глазами! Если мы придерживаемся взгляда, что хорошо вытертый стол равноценен старательно переписанной странице, если мы заботимся о том, чтобы труд воспитывал и формировал ребенка, а не просто хотим заменить детским трудом труд домашней прислуги, мы должны этот вопрос изучить, и не кое‑как, а основательно, распределив работу между всеми, — и проверять, и наблюдать, и менять дежурных, и посвятить этому много времени и мыслей.

Сто ребят — это сто работников, поддерживающих порядок и ведущих хозяйство, сто разных уровней, сто разных степеней силы, знаний, темпераментов или характеров, безразличия или желания быть полезным.

Упорядочение дежурств — это не начало, а окончание организационной работы, не какая‑нибудь одна беседа, а несколько месяцев напряженной работы рук и зоркой творческой мысли.

Прежде всего надо знать работу и знать детей. Я видел в интернатах такую невероятную небрежность при распределении обязанностей, что дежурства деморализовали, выматывали ребят, учили их ненавидеть всякую помощь интернату.

Бывают дежурства легкие, не требующие ни физической силы, ни умения, ни особых душевных качеств, легко контролируемые, выполняемые пассивно, без применения орудий труда, например: расставить стулья, подобрать бумажки.

Кто вытирает пыль, у того уже есть тряпочка, за которую он отвечает.

В классах, где четверо дежурных, требуется координация действий.

Дежурства бывают утренние и вечерние, ежедневные и еженедельные (раздача белья, купание, стрижка волос), разовые (выколачивание матрасов), летние (уборные во дворе) и зимние (уборка снега).

Каждый месяц составляется и вывешивается новый список дежурных. Этому предшествует подача ребятами заявлений.

Например:

«Я хочу быть дежурным по спальне». «Я хочу убирать класс и заведовать банными простынями». «Я хочу дежурить по умывалке, а если это нельзя, то в раздевалке». «А я хочу в уборной и еще хочу быть подавальщицей за восьмым столом».

На каждое дежурство есть свои кандидаты, которые подают заявки на вакантные должности, договариваются между собой, добиваются согласия, ведут многочисленные переговоры.

Плохому дежурному приходится изрядно набегаться, наволноваться и наобещать, чтобы закрепить за собой место.

«Я с тобой не хочу, ты дерешься, опаздываешь — ты ленивый».

К сожалению, мы не учитываем и десятой доли этой большой воспитательной работы. У каждой должности есть свои плохие и хорошие стороны, и каждая работа требует умения ладить с людьми. На новом дежурстве ребенок сталкивается с неожиданными радостями и трудностями. То, что он делает что‑то новое, заставляет его стараться, а чуть работа приелась, появляется необходимость напрячь энергию, чтобы завоевать облюбованное место или удержаться на старом.

Здесь достигается полное равноправие возрастов и полов: младший, но старательный быстро продвигается по работе, мальчик слушает девочку.

Там, где на одном участке несколько дежурных, один из них старший. На каждом этаже есть свой ответственный дежурный. В этом делении нет ничего искусственного. Заведовать работой другого — тяжелая обязанность, ответственность — неприятная вещь. Люди, не посвященные во все детали нашей работы, предъявляли нам обвинения по поводу этой градации. Каждый должен сам себя контролировать; однако не все и не всегда в жизни получается так, как оно должно быть. Некоторый процент небрежных, недобросовестных и легкомысленных встречается и среди ребят; впрочем, надо ведь не только контролировать, кто‑то должен и учить, и помогать. И тут воспитатель, если он желает иметь время на более длительные беседы с отдельными детьми, обязан прибегнуть к письменной форме общения с основной массой ребят. Поэтажные и старшие дежурные по важнейшим видам хозяйства отчитываются каждый вечер в своем дежурстве, подавая дневники.

Хотя в Доме Сирот только часть дежурств платные, я лично придерживаюсь мнения, что оплачиваться должны все дежурства. Мы желаем воспитать хороших граждан, но у нас нет необходимости воспитывать идеалистов. Дом Сирот заботится о детях, у которых нет родителей, не из милости и, заменяя в материальном отношении умерших родителей, не имеет права не предъявлять к детям требований. Почему мы не должны, и как можно раньше, научить ребенка понимать, что такое деньги и плата за труд, чтобы ребенок знал цену независимости, которую дает заработок; чтобы ребенок знал плохие и хорошие стороны владения собственностью? Ни один воспитатель не вырастит из сотни детей сотню идеальных людей; а объявись несколько самородков, горе им, если они не будут уметь считать. Ибо деньги дают все, кроме счастья; нет, дают даже и счастье, и разум, и здоровье, и нравственность. Но ты покажи ребенку, что деньги приносят и несчастье, и болезни, и лишают рассудка. Пусть ребенок на заработанные им деньги объестся мороженым, и пусть у него заболит живот; пусть он из‑за гривенника поссорится с товарищем; пусть проиграет, потеряет, пусть у него их украдут; пусть и пожалеет, что купил, пусть польстится на доходное дежурство и убедится, что не стоило; пусть оплатит причиненный им ущерб.

ОПЕКУНСКАЯ КОМИССИЯ

Вместо объяснений привожу дневник одного из наших сорвиголов, адресованный к девочке–опекунше, вместе с ее замечаниями.

16 апреля

«Я хотел бы быть столяром. Когда я поеду путешествовать, я смогу тогда сделать себе сундук и в этот сундук положу разные свои вещи и одежду и уеду, и куплю саблю и ружье. Если нападут дикие звери, я буду защищаться. Я очень люблю Гелю, но на девочке из Дома Сирот я не женюсь».

Замечание опекунши: «Геля тоже тебя любит, но не очень, потому что ты хулиган. А почему ты не хочешь жениться на девочке из нашего детдома?»

«Я не хочу брать жену из нашего детдома потому, что мне будет стыдно. Когда я поеду путешествовать, чтобы открыть часть света, я научусь хорошо плавать даже в океане. Я поеду в Америку, буду много работать, заработаю денег, куплю себе автомобиль и проживу там три недели. Спокойной ночи».

Замечание опекунши: «Спокойной ночи. А ты будешь мне писать?»

«Я и Р. разговаривали о том, как мы жили дома. Я сказал, что у меня отец был портным, а у Р. отец сапожник. А теперь мы словно в тюрьме, потому что мы не дома. И если у кого нет ни отца, ни матери, то жизнь у него пропащая. Я рассказал ему, как отец посылал меня за пуговицами, а Р. отец посылал за гвоздями и т. д. Я забыл».

Замечание опекунши: «Пиши разборчивее».

«Вот как будет. Когда я вернусь из путешествия, я женюсь. Посоветуй, на ком мне жениться: на Доре, на Геле или на Мане. Я не знаю, кого взять в жены. Спокойной ночи».

Замечание опекунши: «Дора сказала, что ты еще сопляк. Маня не соглашается, а Геля смеется».

«Ведь я не просил тебя их спрашивать, я только написал, кого я люблю. Теперь я ужасно расстроился, мне стыдно, я ведь только тебе одной написал, кого я люблю. И что теперь будет? Ведь мне стыдно к ним подойти. Пожалуйста, скажи мне, за какой стол мне сесть, чтобы хорошо себя вести, и напиши мне какую‑нибудь длинную–предлинную сказку. И пожалуйста, никому не показывай, а то я теперь боюсь писать. И мне очень хочется знать, как выглядит австралиец, какие они там».

Замечание опекунши: «Раз ни Доре, ни Мане, ни Геле не стыдно, так и тебе нечего стыдиться. В маленькой тетрадке сказки не пишут. Если ребята тебя примут, садись за третий стол. Австралийца я постараюсь тебе показать. А твой дневник я больше не стану показывать».

«Хоть бы мне уже исполнилось двенадцать лет! То‑то было бы счастье! Когда я стану уезжать, я со всеми попрощаюсь. Я не знаю, что писать».

Замечание опекунши: «Ты сказал, что тебе столько всего хочется написать и что ты не знаешь, хватит ли тебе бумаги, а теперь не знаешь, что писать?»

«Пожалуйста, посоветуй мне что‑нибудь, у меня страшное горе и нечистая совесть. Вот это какое горе: не знаю почему, но на уроках у меня из головы не идет один мой недостаток — и боюсь я его, — как бы я не украл. Я не хочу никого огорчать и стараюсь исправиться. И чтобы об этом моем недостатке не думать, я думаю о путешествиях. Спокойной ночи».

Замечание опекунши: «Ты очень хорошо сделал, что написал мне об этом. Я с тобой поговорю и что‑нибудь посоветую. Но когда я говорю, чур, не обижаться».

«Я уже исправился. Я дружу с Г., и он меня уже исправил. И я очень стараюсь. А почему мне можно ходить в город раз в две недели? Ведь я такой же, как и все, чем они меня лучше? А они ходят каждую неделю, а я раз в две недели. Я хочу быть таким, как все. Бабушка просила меня приходить каждую неделю, а мне стыдно сказать, что меня не пускают».

Замечание опекунши: «Ты сам знаешь, почему тебе нельзя ходить в город, как всем. Я попрошу, но сомневаюсь, удастся ли».

«У меня и так были неприятности, потому что когда меня выгнали из школы, то должны были выгнать и из Дома Сирот, если меня не примут обратно в школу. А теперь я уже опять хожу в школу. Я уже знаю 35 народов. И у меня есть книжка о путешествиях. Правильная книжка. Мне очень хочется какую‑нибудь коробку. Пожалуйста, ответь».

Замечание опекунши: «Я дам тебе коробку, у себя поищу или где‑нибудь достану. А ты можешь мне написать, зачем тебе эта коробка?»

«Мне эта коробка очень нужна, у меня много вещей: письма, книжки, очень много нужных вещей... Теперь я уже ни с кем не дружу, мне не с кем. А когда эта тетрадка кончится, мне дадут новую? Я некрасиво написал, на двух линейках. Я буду писать обо всем, буду записывать всякие огорчения, что я сделал плохого и о чем думаю. Мне надо написать очень много разных любопытных вещей».

Мальчику было девять лет, опекунше — двенадцать.

ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ

Мыслей у детей не меньше, и они не беднее и не хуже, чем у взрослых, только они другие. В нашем мышлении образы линялые, ветхие, чувства тусклые и словно покрытые пылью. А дети думают сердцем, не умом. Поэтому нам так трудно найти с детьми общий язык, поэтому нет более сложного искусства, чем умение с ними говорить. Долгое время мне казалось, что с детьми нужно говорить просто, понятно, занимательно, образно, убедительно. Теперь я думаю по–другому: мы должны говорить коротко и с чувством, не подыскивая слова и выражения, говорить искренне. Я предпочел бы теперь сказать ребятам: «Мое требование к вам несправедливо, оскорбительно, невыполнимо, но я обязан это от вас требовать», чем обосновать такое требование и ждать, чтобы ребята признали за мной правоту.

Собрать детей, разжалобить или, наоборот, отругать их и добиться нужного тебе постановления — это не собрание.

Собрать детей, произнести речь, разжечь их и выбрать нескольких, чтобы они взяли на себя обязательства и ответственность, — это не собрание.

Собрать детей, сказать, что я не могу справиться, и пускай они сами что‑нибудь придумают, чтобы было лучше, — это не собрание.

Галдеж, бестолочь — голосуют, лишь бы отделаться, — это пародия на собрание.

Частые речи и частые собрания с целью поставить или разрешить какие‑либо животрепещущие вопросы опошляют этот способ вызова коллективной реакции.

Собрание должно иметь деловой характер, замечания ребят выслушиваться внимательно и честно — никакой фальши или нажима, — решение откладывать до того момента, когда воспитатель выработает план действий. Если воспитатель может что- либо не знать, не уметь или не мочь, то и ребята имеют право не знать, не уметь или не мочь.

И никаких невыполнимых обещаний! Обещают глупые и бездумные, а умные и честные сердятся или вышучивают.

Чтобы найти общий язык с детьми, надо поработать. Само собой это не приходит! Ребенок должен знать, что он может взять слово, что это стоит делать, что это не вызовет гнева или неприязни, что его поймут. Мало того, он должен быть уверен, что товарищи его не высмеют и не заподозрят в желании подмазаться к воспитателю. Собрание требует чистой и достойной моральной атмосферы. Нет более бессмысленной комедии, чем нарочито подстроенные выборы и голосования с заранее известным результатом.

Кроме того, ребята должны научиться вести собрание. Ведь совещаться всем скопом нелегко.

И еще одно условие. Принуждать к участию в обсуждениях и голосованиях не надо. Есть дети, которые не хотят участвовать в обсуждениях. Надо ли их заставлять?

— Болтают и болтают, а толку чуть.

— К чему собираться, и так ведь по–своему сделаете.

— Что это за собрание, когда никто ничего сказать не может, сразу же все смеются или сердятся.

Пренебрегать этой критикой или объяснять вообще дурным отношением не следует. И правильно, что ребята, способные критиковать, жалуются...

Если я теперь отношусь к собраниям со всей строгостью, то в начале своей работы в Доме Сирот я переоценивал их значение, злоупотребляя словом.

Как бы то ни было, собрания пробуждают коллективную совесть, укрепляют чувство общей ответственности, словом, оставляют след. Однако будьте осторожны. В ребячьей толпе нет и не может быть абсолютного товарищества и солидарности. С одним у меня общего только крыша над головой и звонок на подъем, с другим — школа, с третьим — одни и те же склонности, с четвертым у меня — дружба, с пятым — любовь. Дети имеют право жить группами и отдельно, своим умом и трудом.'

ГАЗЕТА

Воспитательное учреждение без газеты кажется мне беспорядочным и безнадежным топтанием на месте и брюзжанием воспитателей, повторением одного и того же без определенной цели и без контроля над детьми, чем‑то временным и случайным, без традиции, без воспоминаний, без перспектив.

Газета — это прочное звено, она связывает неделю с неделей и сплачивает детей, воспитателей и техперсонал в единое целое.

Газету читают вслух всем детям.

В газете находит свое выражение каждое изменение, улучшение или реформа, каждый недочет, каждое пожелание.

Можно писать о них в двух строках в хронике, в статье и в передовой. Можно только отметить:

«А подрался с Б». Или: «Все чаще и чаще происходят драки. Вот опять имела место драка между А к Б. Мы не знаем, из‑за чего они подрались, но разве обязательно каждый спор должен кончаться дракой?» Или: «Долой кулачную расправу!» Или: «С этим надо раз и навсегда покончить». Под сенсационным заголовком излагается вопрос о драках.

Для воспитателя, который обязан понять ребенка и себя, газета — прекрасный регулятор его слов и поступков. Газета — это живая хроника его работы, усилий, ошибок, трудностей, с которыми он боролся. Газета — это подтверждение его способностей, свидетельство о его деятельности, защита перед возможными упреками. Газета — это научный документ, которому нет цены.

Может быть, вскоре в учительских семинариях будут введены лекции по педагогической журналистике.

ТОВАРИЩЕСКИЙ СУД

Если я посвящаю суду непропорционально много места, то это делается в убеждении, что детский товарищеский суд может положить начало детскому равноправию, привести к конституции, заставить взрослых провозгласить декларацию прав ребенка. У ребенка есть право на серьезное отношение к его делам и на справедливое их рассмотрение. До сих пор все зависело от доброй воли и хорошего или плохого настроения воспитателя. Ребенок не имел права протестовать. Деспотизму надо положить конец!

КОДЕКС ТОВАРИЩЕСКОГО СУДА

Если кто‑нибудь совершил проступок, лучше всего его простить. Если он совершил проступок потому, что не знал, теперь он уже знает. Если он совершил проступок нечаянно, он станет осмотрительнее. Если он совершил проступок потому, что ему трудно привыкнуть поступать по–другому, он постарается привыкнуть. Если он совершил проступок потому, что его уговорили ребята, он больше уже не станет их слушать.

Если кто‑нибудь совершил проступок, лучше всего его простить в надежде, что он исправится.

Но суд обязан защищать тихих ребят, чтобы их не обижали сильные, суд обязан защищать добросовестных и трудолюбивых, чтобы им не мешали разболтанные и лентяи, суд обязан заботиться, чтобы был порядок, потому что от беспорядка больше всего страдают добрые, тихие и добросовестные люди.

Суд — это еще не сама справедливость, но он обязан стремиться к справедливости; суд — это еще не сама истина, но он жаждет истины.

Судьи могут ошибаться. Судьи могут наказывать за поступки, которые и им самим случается совершать, и называть плохим то, что и им самим доводится делать.

Но позор тому судье, который сознательно вынесет несправедливый приговор.

КАК ПОДАВАТЬ В СУД?

На видном месте висит доска. На этой доске каждый может записать свое дело: свою фамилию и фамилию того, на кого он подает в суд. Можно подать в суд на себя самого, на любого ребенка, на любого воспитателя, на любого взрослого.

Каждый вечер секретарь вписывает дела в книгу, а на следующий день собирает показания. Показания могут даваться устно или письменно.

СУДЬИ

Суд собирается раз в неделю. Судьи выбираются жеребьевкой из тех ребят, на которых за всю неделю ни разу не подавали в суд. На каждые пятьдесят дел выбирается по пяти судей.

Может получиться так, что имеется, например, сто двадцать дел. Значит, надо пятнадцать судей. А такого количества ребят, у которых не было бы на неделе ни одного дела, нет. Тогда тянут жребий все, а на группы разбиваются так, чтобы никому не приходилось вести своего дела.

Решения принимаются согласно кодексу, причем секретарь имеет право с согласия судей передавать некоторые дела на рассмотрение судебного совета или на расширенное судебное заседание, чтобы их разбирали при всех и все всё слышали и точно знали. Секретарем суда является воспитатель. Приговоры заносятся в книгу и зачитываются перед всеми. Недовольные приговором могут подавать свои дела на повторное рассмотрение, однако не раньше, чем по истечении месяца.

СУДЕБНЫЙ СОВЕТ

Судебный совет должен состоять из воспитателя и двух судей, избираемых на три месяца тайным голосованием.

Кроме вынесения приговоров судебный совет занимается разработкой обязательных для всех законов.

Поскольку у судей из совета тоже могут быть свои судебные дела, в судебный совет выбираются пять судей, судят же каждое дело только трое.

СЕКРЕТАРЬ

Секретарь не судит, а только собирает показания и зачитывает их на заседаниях суда. Секретарь ведет судебную доску, книгу показаний и приговоров, стенную доску поломок и повреждений, заведует фондом материальных потерь, ведет кривую приговоров и редактирует газету.

ЗАБОТА СУДА О ПОРЯДКЕ

Если кто‑нибудь опаздывает, шумит, мешает, не кладет вещи на место, не соблюдает очередь, сорит, разводит грязь в доме, входит туда, куда вход запрещен, пристает, ссорится и дерется, он нарушает порядок. И надо подумать, как с ним быть.

Суд может или простить, или сказать, что обвиняемый поступает плохо, или просить совет позволить нарушителю уклониться от соблюдения режима. Совет может дать ему время подумать о своем поведении.

Совет может позволить кому‑нибудь одному делать то, что никому не разрешается. Пускай этот один будет исключением.

ЗАБОТА О ВЫПОЛНЕНИИ ОБЯЗАННОСТЕЙ

Кто не хочет учиться или работать и делает все небрежно, тот причиняет себе вред и никому не приносит пользы.

Если суд не помогает, надо обратиться в совет — может быть, этот мальчик болен, может быть, ему надо дать время привыкнуть, а может быть, совсем освободить от работы?

ЗАБОТА О ЛЮДЯХ

Разные ребята живут у нас вместе. Этот маленький, а тот большой; один сильный, а другой слабый; этот умный, а тот не такой умный; один веселый, другой печальный; один здоровый, а у другого что‑нибудь болит. Суд смотрит за тем, чтобы большой не обижал маленького, маленький не мешал старшему. Чтобы умный не эксплуатировал и не высмеивал тех, кто поглупее. Чтобы забияка не лез сам, но чтобы и его не задевали. Чтобы веселый не подстраивал глупых шуток над невеселыми.

Суд должен следить, чтобы каждый имел то, что ему нужно, тогда не будет несчастных и озлобленных.

Суд может простить, а может и сказать, что кто‑нибудь поступил неправильно, плохо, очень плохо.

ЗАБОТА О СОБСТВЕННОСТИ

Сад, двор, дом, стены, двери, окна, лестницы, печи, стекла, столы, лавки, шкафы, стулья, постели — если обо всем этом не заботиться, все будет поломано, попорчено, станет грязным и некрасивым. То же самое и с пальто, костюмами, шапками, носовыми платками, тарелками, кружками, ложками — если их потеряют, порвут, сломают, разобьют, жалко ведь, да? То же и с книжками, ручками, игрушками — портить их не надо, их надо беречь.

Иногда убыток невелик, а иногда и велик; иногда огорчение маленькое, а иногда и большое.

Тот, кто принес убыток, подает на себя в суд, который решает, должен ли подававший покрыть убыток сам, или это будет сделано из судебного фонда.

Все вышесказанное относится и к личной собственности.

ЗАБОТА О ЗДОРОВЬЕ

Болезнь, увечье и смерть — все это большие несчастья. Стекло можно вставить, мячик купить; ну а что сделаешь, если кому- нибудь глаз выбили?

Если даже несчастья и не случилось, все равно надо помнить, что следует быть осторожным.

Судебный совет решает, сколько висеть на судебной доске объявлению о несчастном случае или о болезни по своей вине.

НЕИЗВЕСТНО КТО...

Кто это сделал, неизвестно. Никто не хочет признаться. Если очень стараться, узнать всегда можно. Но так неприятно искать, следить, подозревать. Если что‑нибудь случилось и неизвестно, кто это сделал, то подают в суд на неизвестного. На неизвестного заводят дело, судьи судят и вывешивают приговор на судебной доске. Если этот поступок позорит все учреждение, совет постановляет пришить на знамени учреждения черный траурный лоскут.

ВСЕ ТАК ДЕЛАЮТ

Если что‑нибудь часто повторяется, а всех ведь под суд не отдашь, следует хорошенько подумать, как быть.

— Все опаздывают. Никто не вешает шапку.

Неправда, не все опаздывают, а многие. И один делает это два раза в неделю, а другой раз в месяц. Но что налицо беспорядок — да, верно.

Совет решил вывесить график поведения и, если это понадобится, предпримет и еще что‑нибудь, чтобы не было непорядка.

ИСКЛЮЧЕНИЯ

Кто‑нибудь один не может привыкнуть, кто‑нибудь один нарушает режим. Перепробовали всё — не помогает. Как быть?

— Если мы позволим одному то, что всем запрещается, или освободим от того, что обязаны делать все, выйдет что‑нибудь плохое или не выйдет?

Судебный совет может сделать для кого‑нибудь исключение до тех пор, пока тот сам не заявит, что больше не хочет. Совет постановляет, помещать этих «исключительных» на судебную доску объявлений или не помещать.

Ст. 1—99

Существует девяносто девять статей оправдывающих или таких, где говорится: суд дела не разбирал. После такого суда все остается так, словно суда и вовсе не было, или — и это единственное следствие проступка — нарушителя обязуют стараться больше так не делать.

Ст. 100

Суд не говорит, что он виновен, не объявляет ему порицания, не сердится на него. Но, рассматривая статью сотую как самое маленькое наказание, суд включает это наказание в кривую судебных приговоров.

Ст. 200

Статья двухсотая гласит: «Он поступил неправильно».

Ничего не поделаешь. С каждым может случиться. Мы просим его больше так не делать.

Ст. 300

В статье трехсотой говорится: «Он поступил плохо».

Суд осуждает.

Если при статьях сотой и двухсотой суд просит, чтобы этого больше не было, при трехсотой суд требует, чтобы это больше не повторялось.

Ст. 400

Статья четырехсотая — большая провинность.

В статье четырехсотой говорится: «Ты поступил очень плохо» или: «Ты поступаешь очень плохо».

Статья четырехсотая — это последняя попытка, последнее желание избавить виновного от стыда, последнее предостережение.

Ст. 500

В статье пятисотой говорится: «Кто совершил такой поступок, кому до такой степени нет дела до наших просьб и требований, тот или не уважает себя, или не думает о нас. Поэтому и мы его больше не можем щадить.

Приговор с именем и фамилией опубликовывается в газете на первой странице».

Ст. 600

Суд вывешивает сроком на неделю приговор на судебной доске объявлений и опубликовывает его в газете.

Если кто‑нибудь получил шестисотую статью за то, что поступает так постоянно, можно вывесить кривую его поведения и на более долгий срок, тогда вместо полных имени и фамилии ставятся инициалы.

Ст. 700

Кроме того, что несет за собой статья шестисотая, по статье семисотой о содержании приговора оповещают семью.

Может быть, виновного придется исключить. Значит, надо предупредить семью. Если сразу скажешь: «Забирайте его домой» — родные могут обидеться, что, мол, не предупредили, скрыли.

Ст. 800

Статья восьмисотая как бы говорит: «Суд не помогает. Может быть, наказания, какие раньше применялись в воспитательных учреждениях, и помогли бы, но у нас таких наказаний нет.

Даем виновному неделю на размышление. За эту неделю ни он не может подавать на кого‑нибудь в суд, ни на него никто не будет подавать в суд. Посмотрим, исправится ли он и надолго ли».

Приговор опубликовывается в газете, вывешивается на доске объявлений, оповещается семья.

Ст. 900

Статья девятисотая гласит:

«Мы потеряли надежду, что он может исправиться сам, без посторонней помощи».

Приговор этот как бы говорит:

«Мы ему не верим».

Или:

«Мы его боимся».

И наконец:

«Мы не хотим иметь с ним никакого дела».

Другими словами, по статье девятисотой виновный исключается из интерната. Однако он может и остаться, если кто‑нибудь возьмет на поруки. И, уже исключенный, может вернуться, если найдет себе опекуна.

Опекун отвечает перед судом за все его провинности.

Опекуном может быть воспитатель или кто‑нибудь из ребят. Ст. 1000

Тысячная статья гласит:

«Исключаем».

Каждому исключенному предоставляется право по истечении трех месяцев ходатайствовать об обратном принятии в интернат.

КРИВАЯ ПРИГОВОРОВ

Как в больнице у каждого больного есть своя кривая температуры, так и на судебной доске объявлений висит график морального здоровья интерната, и по нему можно узнать, как идут дела — плохо или хорошо.

Если на заседании суда вынесено четыре приговора по статье сотой (100Х 4=400), шесть приговоров по статье двухсотой (200Х 6= 1200) и один по статье четырехсотой, то всего будет: 400+ 1200+400=2000, и мы отмечаем в графике, что за эту неделю обвинительные приговоры дали цифру две тысячи.

КОДЕКС

Суд не рассматривает дела

Ст. 1.'Суд заявляет, что А взял свою жалобу обратно.

Ст. 2. Суд считает обвинение вздорным.

Сг. 3. Суд не знает, как было на самом деле, и потому отказывается от разбирательства.

Ст. 4. Суд выражает уверенность, что ничего подобного не повторится, и поэтому не рассматривает дела.

Примечание. На эту статью должно быть получено согласие обвиняемого.

Сг. 5. Суд отказывается от рассмотрения дела, предвидя, что эти проступки скоро сами по себе прекратятся.

Сг. 6. Суд откладывает рассмотрение дела на одну неделю.

Ст. 7. Суд принял к сведению сообщение о проступке.

Ст. 8....Ст. 9....

Суд хвалит, благодарит, выражает сожаление

Ст. 10. Суд усматривает в поступке А не провинность, а пример гражданского мужества (энергию, справедливость, честность, благородный порыв, искренность, душевную доброту).

Сг. 12. Суд благодарит А, что сообщил ему о своем проступке.

Ст. 12. Суд извиняется, что обеспокоил вызовом в суд.

Ст. 13. Суд выражает сожаление о происшедшем, однако не обвиняет А.

Ст. 14.... Ст. 15.... Ст. 16.... Ст. 17.... Ст. 18.... Ст. 19....

Суд не видит вины

Ст. 20. Суд признает, что А выполнил свой долг, поступил так, как и следовало Поступить.

Ст. 21. Суд считает, что А имел право так поступить (сказать).

Ст. 22. Суд считает, что А был прав.

Ст. 23. Суд считает, что А не оскорбил Б.

Ст. 24. Суд считает, что А сказал правду.

Ст. 25. Суд считает, что А не сделал ничего плохого.

Ст. 26....Ст. 27....Ст. 28....Ст. 29....

Суд относит происшедшее за счет условий — случая, возлагает ответственность на многих — на одного

Ст. 30. Суд считает, что А не мог поступить по–другому.

Ст. 31. Суя относит происшедшее за счет условий — случая, не обвиняя А в том, что произошло.

Ст. 32. Было бы несправедливо осуждать одного, раз так поступали многие.

Ст. 33. Суд возлагает ответственность за то, что сделал А, на Б.

Ст. 34....Ст. 35....Ст. 36....Ст. 37....Ст. 38....Ст. 39....

Суд просит простить

Ст. 40. Суд считает, что Б не должен сердиться на А.

Ст. 41. Суд просит простить обидчика.

Ст. 42....Ст. 43....Ст. 44....Ст. 45....Ст. 46....Ст. 47....Ст. 48....Ст. 49....

Суд прощает, потому что не видит злого умысла

Ст. 50. Суд прощает А, который мог не знать или не понимать, что он делает, и выражает надежду, что это больше не повторится.

Ст. 51. Суд прощает А, который не вполне понимал, что он делает, и выражает надежду, что это больше не повторится.

Ст. 52. Суд прощает А, который не знал, что так получится (сделал это не нарочно, по неосторожности, по ошибке, по рассеянности).

Ст. 53. Суд прощает А, потому что А не имел намерения оскорбить Б (огорчать).

Ст. 54. Суд прощает А, потому что это была шутка (глупая шутка).

Ст. 55....Ст. 56....Ст. 57....Ст. 58....Ст. 59....

Суд прощает, принимая во внимание смягчающие вину обстоятельства

Ст. 60. Суд прощает А, потому что он сделал это (сказал) в гневе, он ведь вспыльчивый, он исправится.

Ст. 61. Суд прощает А, потому что он это сделал из упрямства, он исправится. Ст. 62. Сур, прощает А, потому что он это сделал из ложного самолюбия, он исправится.

Ст. 63. Суд прощает А, потому что он легко ссорится, он исправится. Ст. 64. Суд прощает А, потому что он это сделал из страха, он будет храбрее.

Ст. 65. Суд прощает А, потому что он слабый.

Ст. 66. Суд прощает А, он поступил так потому, что к нему приставали. Ст. 67. Суд прощает А, потому что он поступил так не подумав. Ст. 68.... Ст. 69....

Суд прощает, потому что виновный уже достаточно наказан и раскаивается

Ст. 70. Суд прощает, потому что А уже понес наказание.

Ст. 71. Суд прощает, потому что А жалеет, что он так поступил.

Ст. 72....Ст. 73....Ст. 74....Ст. 75....Ст. 76....Ст. 77....Сг. 78....Ст. 79....

Суд делает попытку простить

Ст. 80. Суд прощает А, потому что полагает, что на него можно действовать только лаской.

Ст. 81. Суд пробует вынести оправдательный приговор.

Ст. 82. Суд прощает, не теряя надежды, что А исправится.

Ст. 83....Ст. 84....Ст. 85....Ст. 86....Ст. 87....Ст. 88....Ст. 89....

Оправдания в порядке исключения

Ст. 90. Суд прощает, принимая во внимание, что А этого так страшно хотелось, что у него не было сил удержаться.

Ст. 91. Суд прощает, потому что А у нас недавно и не может понять порядка без наказания.

Ст. 92. Суд прощает, потому что А скоро от нас уйдет, и суд не хочет, чтобы он уходил обиженный.

Ст. 93. Суд прощает А, потому что считает, что все его портили чрезмерной доброжелательностью и поблажками. Суд предостерегает А, что перед законом все равны.

Ст. 94. Суд прощает А, принимая во внимание горячие просьбы товарища (брата, сестры).

Ст. 95. Суд прощает А, потому что один из судей этого упорно добивался. Ст. 96. Суд прощает А, потому что А не хочет сказать того, что могло бы ему служить в оправдание. Ст. 97.... Ст. 98.... Ст. 99....

Ст. 100. Суд, не прощая, устанавливает, что А сделал то, в чем его обвиняют.

Ст. 200. Суд считает, что А. поступил неправильно.

Ст. 300. Суд считает, что А поступил плохо.

Ст. 400. Суд считает, что А поступил очень плохо.

Ст. 500. Суд считает, что А поступил очень плохо. Приговор опубликовывается в газете.

Ст. 600. Суд считает, что А поступил очень плохо. Приговор опубликовывается в газете и вывешивается на доске объявлений.

Ст. 700. Суд считает, что А поступил очень плохо. Приговор опубликовывается в газете, вывешивается на доске объявлений и сообщается семье А.

Ст. 800. Суд лишает А сроком на одну неделю всяких прав и вызывает семью на беседу. Приговор опубликовывается в газете и вывешивается на доске.

Ст. 900. Суд ищет для А опекуна. Если в течение двух дней опекун не будет найден, А исключается. Приговор опубликовывается в газете.

Ст. 1000. Суд исключает А из интерната. Приговор опубликовывается в газете.

ДОПОЛНЕНИЯ К ПРИГОВОРУ

а) Суд благодарит за правдивое показание.

б) Суд выражает удивление, что А не сообщил об этом сам.

в) Суд просит, чтобы это больше не повторялось.

г) Суд обращается к совету с просьбой пресечь возможность повторения подобных дел.

д) Суд просит совет позволить ему не приводить приговора в исполнение.

е) Суя выражает опасение, что А вырастет плохим человеком.

ж) Суд выражает надежду, что А вырастет хорошим человеком.

СУДЕБНАЯ ГАЗЕТА № 1 О товарищеском суде

У взрослых есть суды. Эти суды взрослых нехорошие. Каждые несколько лет их понемногу переделывают. Суды для взрослых назначают разные наказания: штрафы, аресты, заключение, каторжные работы, даже присуждают к смертной казни. Эти суды не всегда справедливые. Иногда они слишком мягкие, иногда слишком суровые, а иногда просто ошибаются: кто‑нибудь говорит правду, что он не виноват, а ему не верят, а иногда и виноват, да вывернулся. И все время люди думают, как бы так сделать, чтобы суды были справедливые. А есть и такие люди, которые думают, как бы так сделать, чтобы совсем не нужно было судов, чтобы люди и без судов не делали ничего плохого.

В школах судит учитель; это он назначает в школах наказания, ставит в угол, выгоняет вон из класса, сажает в карцер, частенько кричит, а подчас и ударит. Бывают и такие наказания, когда оставляют без обеда, не позволяют видеться с семьей.

И здесь не всегда справедливо сердятся и справедливо наказывают.

И здесь думают, как бы так сделать, чтобы все изменить к лучшему. Такие попытки были и будут. Одна из таких попыток — наш товарищеский суд.

Товарищеский суд говорит, что человек не виноват или виноват, но суд его прощает; или суд не прощает — сердится и назначает статью сотую, то есть что только слегка сердится, или статьи двухсотую, трехсотую, четырехсотую.

Суд не злится, не кричит, не ругается, не оскорбляет; он спокойно говорит:

— Ты поступил неправильно, плохо, очень плохо.

Иногда суд пробует пристыдить; может быть, устыдившись, нарушитель будет больше следить за собой?

Наш суд судил уже пять раз. Собирается он раз в неделю и рассмотрел двести шестьдесят одно дело. И хотя трудно еще сказать, удалось ли это начинание, кое о чем уже говорить можно.

Первая неделя дала тридцать четыре дела. Все обвиняемые сами подали на себя в суд.

Трижды мы вывешивали лист бумаги.

На первом листе было вверху написано:

«Кто вчера опоздал, прошу записаться на суд».

Записалось тринадцать человек.

На втором листке несколько дней спустя было написано:

«Кто ходил в город без спросу, прошу подать на себя в суд».

Записалось шесть человек.

На третьем листке несколько дней спустя было написано: «Кто вчера шумел в спальне, прошу подать на себя в суд». Записалось пятнадцать человек.

Таким образом набрались те тридцать четыре дела, которые суд рассматривал на первом заседании. Суд всех простил.

Во вступлении к кодексу товарищеского суда написано:

«Если кто‑нибудь сделает что‑нибудь плохое, лучше всего его простить».

И суд прощал.

Только девятнадцать раз суд сказал:

— Виновен.

Только десять раз суд сказал:

— Статья сотая. Только шесть раз:

— Статья двухсотая. Только два раза:

— Статья трехсотая. Только раз:

— Статья четырехсотая.

Мы знаем: среди нас есть и такие ребята, которым не нравится, что суд слишком многое прощает.

В нашем кодексе есть статья первая. Статья первая гласит: «Жалоба взята обратно».

Это значит, что тот, кто подал в суд, простил.

Из всех статей больше всего в ходу эта первая статья.

В ста двадцати делах подавали не сами на себя, а один на другого.

И здесь в шестидесяти двух случаях тот, кто подавал в суд, потом простил

сам.

Есть такие ребята, которые говорят:

«Разве это наказание, статья сотая или двухсотая?»

Для одних это наказание, для других нет.

Когда суд порицает, сердится, для них это тоже не наказание: «Ну и что? Отругали меня, сердятся, а мне хоть бы хны!» Да, есть такие, которые так говорят.

Бывает, кого‑нибудь выгнали из класса, оставили без обеда или даже побили, а он все свое:

— Ну и что? Постоял в коридоре — просидел час в карцере — а вовсе мне не было больно.

Кто говорит, что статья сотая не наказание, пусть ответит, только искренне: хочет он быть под судом и получить статью сотую или двухсотую или не хочет?

Если статья сотая не такая уж большая неприятность, так ведь мы как раз этого и хотим, чтобы все хорошо себя вели, не желая даже небольшого наказания, небольшой неприятности.

Мы хотим даже, чтобы все хорошо себя вели просто так, а не из страха перед судом или перед тем, что на них рассердятся. В будущем, может быть, так и будет.

Статья сотая — это наказание, каждый это понимает. А кто говорит по–другому, тот не вник как следует или не хочет сказать правду.

Чем больше будет работать суд и чем больше мы станем отвыкать от злобных чувств, взбучек и наказаний, тем большее будет иметь значение не только сотая статья, но и те статьи, которые прощают.

Есть такие ребята, которые говорят:

«Из‑за каждой глупости сейчас же в суд подавать».

И это не совсем так. Мы не всегда знаем, подал он на себя или на другого в шутку или всерьез.

Есть статья вторая, в которой говорится:

«Суд считает, что не стоит терять времени на рассмотрение такого дела». На двести шестьдесят одно дело суд только четыре раза отказался от разбирательства. Только четыре раза! И даже тут мы не можем утверждать: да, это была шутка, глупая шутка.

Подчас от пустяка бывает очень больно. Люди разные. Один плачет о том, над чем другой смеется.

Судебное дело из‑за прозвища — глупость или не глупость? Как будто и глупость, а сколько из‑за таких глупостей пролито слез!

Мы имели сорок четыре дела о прозвищах. И были такие ребята, которые очень страдали из‑за прозвищ — ведь трудно сказать, когда это невинная шутка, а когда приставание или даже еще хуже — преследование.

Разве это пустяк, когда кого‑нибудь окатят в шутку водой или отнимут что- нибудь, и дразнят, и не хотят отдавать? В хорошем настроении я и сам посмеюсь, а если у меня горе, то шутка меня злит, причиняет боль— ведь имею я право сегодня не желать шутить или хотя бы не со всеми?

Только месяц, как у нас работает суд. Не все еще разобрались. Но мы уверены, что «так себе», пустяковых дел будет все меньше, что суд завоюет уважение.

Есть такие ребята, которые говорят:

— Будет там меня какой‑то малыш судить!

Во–первых, судей пять и среди них всегда найдется кто‑нибудь постарше. Во- вторых, не каждый маленький — глупый. В–третьих, чтобы судить, нужна честность, а честным может быть и маленький.

Старшему, может быть, и неприятно, что его судит маленький. Но ведь суд существует не для удовольствия.

Раздаются голоса: «Судить неприятно».

Верим: да, неприятно. Поэтому судей и выбирают жеребьевкой. Такой способ лучше голосования.

Если кто‑нибудь часто и подолгу судит, он может легко испортиться и привыкнуть смотреть на чужие поступки так, словно сам без греха. Но и судья может многому научиться: он видит, как трудно быть справедливым и какое это важное дело — справедливость.

Только пять недель у нас суд. Немного еще можно сказать о суде, но, как нам кажется, суд уже многим ребятам принес пользу.

Если кому‑нибудь скажешь: «Перестань, а то подам на тебя в суд» — и он перестает, значит, хотя суд о том даже и не знает, суд принес пользу, защитил.

Мы знаем, часто ребята смеются: «Я подам на тебя в суд». Кто так глуп, что не отличит шутки от правды?! А бывает, кто‑нибудь, наоборот, со смехом говорит: «Подай на меня в суд».

Иногда это шутка, а иногда сказано со зла на суд, который серьезно, спокойно и честно вникнет в каждое слово, никогда и никому не откажет в помощи и, когда к нему обратятся, всегда находит время не спеша расспросить и выслушать обе стороны и не отделывается шуткой даже от самого, казалось бы, пустячного дела, за которым всегда скрывается чья‑то печаль или гнев.

Да, суд неприятен тем, кого ребята зовут подлизами, тем, про которых говорят «в тихом омуте» (черти водятся), а также ловкачам, которые делают много дурного, да только осторожно. Подлиза знает, что его любят, и может многое себе позволить, кроме разве уже самого ужасного. Тихоня досадит подчас больше того, кто орет и дерется. А ловкач и из некрасивой истории выпутается. Этим выгоднее без суда, вот они и хотят его осмеять и уничтожить. Но суд никогда не обижается, и он и дальше будет продолжать искать изменений и улучшений, служа тем временем детям как знает и как умеет.

Так уже на свете заведено, что у одного за месяц десяток судебных дел, а у другого одно за весь год. С этим ничего не поделаешь, да и делать ничего не нужно. Пусть каждый сам решает, как ему быть с судом.

Существовало большое опасение: справится ли суд, если окажется слишком много дел? Теперь это опасение отпало. Суд может за час, самое большее за два, рассмотреть все дела за целую неделю, хотя бы их было сто и даже больше. Известно ведь — лиха беда начало.

Вот если бы суд мог установить такой порядок, чтобы совсем не надо было сердиться и следить, а только раз в неделю засесть на часок и вымести все это накопившееся за неделю зло, как подметаешь по вечерам или по утрам комнату, — то‑то было бы удобно и хорошо!

Рассмотрим теперь несколько дел за прошедшие недели: может быть, они убедят нас, что суд тем и полезен, что он спокоен, не бывает ни в плохом, ни в хорошем настроении, ни любит, ни не любит никого и всегда спокойно выслушивает объяснения.

Дело 21. В спальне шуметь нельзя. Но ребята ему разворошили постель, и он рассердился и закричал на них. Ст. 5.

Дело 42. Мальчишку ради шутки облили водой. Как быть? Тоже облить водой, ударить, выругать? А можно и простить. Наверное, он и простит, сам простит, только не теперь и не сразу. Простит, только пускай с ним больше так не поступают.

Дело 52. Девочка ходит на ходулях. Подходит мальчик: «Дай ходули». Девочка не дает. Мальчишка начинает драться, вырывает ходули, толкает, ударяет по лицу. Девочка плачет, вместо веселой забавы — слезы, горе. За что? Почему? Она подает на него в суд, а потом прощает. Ст. 1.

Дело 63. Все его дразнят. Сначала было очень неприятно. Потом привык. Ничего не поделаешь — не будешь же со всеми драться. Вдруг появляется суд — предвестник новых, лучших порядков. Мальчишка выбирает одного, самого неотвязного, который чаще других его дразнил, и подает на него в суд. Мы вызываем жалобщика через месяц: «Меньше теперь тебя дразнят?» — «Меньше». Парнишка благодарно улыбается суду, который его защитил.

Дело 67. Возвращаясь от родных, девочка опоздала. Почему? Из родных у нее была одна тетка, больше никого. Прежде она к тетке не ходила, не любила ее. Почему — это не наше дело. Наконец пошла, помирилась, и они с двоюродной сестрой вышли погулять. Девочки уселись на траве и разговорились. Наша девочка забыла, что пора возвращаться в детдом. Суд простил.

Дело 82. Дежурная хотела остричь ему ногти, а он сказал, что они ему нужны, чтобы рыть землю (он работает у садовника). Вот кончится через четыре дня работа с землей — тогда пожалуйста. Прав он или не прав? Ст. 61.

Дело 96. Старый список дежурных по проветриванию постелей кончился, новый еще не составлен. Дежурная спрашивает: «Кто хочет проветривать»? Никто не хочет. Дежурная обращается к двум мальчикам: «Ну тогда вы проветривайте», Они не хотят — недавно проветривали. Ст. 1.

Дело 107. Девочка взяла в читальне книжку и унесла с собой во двор, где она чистила картошку. Потом про книжку забыла и оставила ее на скамейке. Подошел двухлетний ребенок и порвал книжку. Ст. 70.

Дело 120. Обруч от серсо улетел на соседний двор. Ребята пошли искать. Обруч поднял соседский маленький мальчик и не хотел отдавать. Вышла ссора. Нам пожаловались, что наши ребята плохо себя вели. Ст. 3.

Дело 127. Мальчик по ошибке надел чужой пиджак. Из‑за таких ошибок чесотку можно схватить. Ст. 31.

Дело 144. Взял пояс и не отдает. Взял в шутку и не отдает в шутку. Убегает, хохочет. «Отдай сейчас же!» — «На!» — а сам убегает, дразнится. Верно, не такое уж большое дело. Но это и подобные ему дела учат нас, что не каждый любит шутить, да и те, кто любит, не всегда желают шутить и не со всеми.

Дело 153. Мальчик громко хлопнул дверью и сам себя записал. Что из того, что не каждый, кто хлопнет дверью, запишется на доске? И что из того, что кто- нибудь другой поступит действительно скверно и скроет это от остальных? Мелкие дела тем и любопытны, что в них сказывается чуткая совесть. Таких дел довольно много. Мы полагаем, будет и еще больше. Есть люди, которым неприятно поступить плохо и не понести за это наказание. Ст. 31.

Дело 160. На передний двор разрешается выходить только в определенные часы. Одна из старших девочек выходит на передний двор, когда нельзя. Дежурный, мальчик поменьше, запрещает. Девочке это не нравится, не желает она слушаться младшего. Что ему оставалось? Подает в суд. Не оторвет же ей суд голову! Суд простит, но выразит надежду, что это больше не повторится. А такое пожелание обязывает.

Дело 165. Дело о несправедливом подозрении. У нас было несколько таких дел. Часто боль от несправедливого подозрения сильнее, чем от удара. Девочка пересчитывает монетки. Подходит мальчик: «Покажи». Девочка говорит: «Не покажу». — «Не хочешь показывать, — значит, украла». Мальчик ходил, искал грош, который потерял накануне. Девочка об этом не знала, но даже если бы и знала — как он узнает свой грошик и какое у него право оскорблять? Ст. 1.

Дело 167. У девочки рассыпались бусы. Она их подбирает и нанизывает на нитку. У нее неприятность. Она наклонилась, и тут ей за ворот суют вишневые косточки. «Перестань», — говорит она сердито. «А не перестану, что ты мне сделаешь?» — «Подам на тебя в суд». — «Ну и подавай». Наступает день суда: жалоба взята обратно. Ст. 1.

Мы уже упоминали, что таких дел было свыше пятидесяти. Может быть, мы и ошибаемся, но нам кажется, что такие процессы приучают одних уважать своих близких, а других — быть снисходительными.

Дело 172. Влез на дерево, чтобы показать товарищу, что умеет лазать, а записал себя, потому что знает, что нельзя. Ст. 90.

Дело 206. Вымыл свою мисочку в раздевалке, потому что не знал, что нельзя. А когда узнал — подал на себя в суд. Ст. 51.

Дело 218. Ребята его уговорили подать в суд. Он подал, а теперь видит, что сделал глупость: кто сердился, тот и подавал бы.

Дело 223. У четырех мальчиков шли занятия. После урока на столе обнаружились чернильные пятна. Суд выслушал, оказывается, один из мальчиков написал на столе «36:3», а другой капнул чернилами. Если бы не суд, сердились бы на всех. Ст. 4.

Дело 237. Дурачились, пока один не ударил другого палкой. Рука сильно болела, он подал в суд, а перестала болеть — дал статью первую.

Дело 238. Может быть, кому‑нибудь это дело покажется смешным. Оба мальчика сидели в уборной, и один невзначай, нечаянно обмочил другого, а тот уже сделал на него нарочно. Ст. 200.

Дело 252. Вечно с ним у дежурной по этажу масса хлопот. То его надо искать, то он что–ниСудь забудет, то плохо уберет помещение. Дежурная несколько раз грозилась подать в суд. Не помогло. Наконец потеряла терпение и подала в суд. И простила: может быть, исправится?

Дело 254. Дежурные вечером подметают двор. Одному из них надо еще прибрать в уборной, обоим перед сном вымыть ноги. А тут ради шутки ребята заперли ворота и не хотят отворить. Ст. 100.

Дело 258. Всегда она опаздывает! Дежурная говорит, что уже пора уходить из умывалки, а она злится, не слушается, перечит: «А раз мне хочется», — говорит. — «Ты мне это назло!»

И тут через несколько дней последует прощение. Пока же вместо ссоры дело передается в суд.

Дело 260. Мальчик шумел утром до звонка. Подал на себя в суд. Суд прошзет, но просит, чтобы это больше не повторялось. Ст. 32.

СУДЕБНАЯ ГАЗЕТА № 9

«А я не боюсь».

Часто слышатся голоса: «Суд не помогает. Никто суда не боится».

Одни ребята не хотят подавать в суд, скрывают. Другие ребята дают статью первую: все равно, мол, суд ничего не сделает. Наконец, третьи говорят: «Ну и подавай, очень я твоего суда боюсь».

И все больше и больше вполне подсудных дел стало не доводиться до сведения суда. И вот наконец, когда Г. выгнали с дежурства, ни сам он, ни другие из тех, кто знал про это, не сочли нужным подать в суд. И не только Г., а даже старшие девочки, а потом и мальчики перестали подавать на себя в суд.

Тем более любопытно, что ведь были же ребята, которые до последней минуты подавали на себя в суд. Это доказывает, что всюду находятся честные люди, которые поступают не «как все», а как велит разум и совесть.

Суд не помогает.

Всегда легче сказать, что что‑нибудь никуда не годится, чем подумать и исправить. Болтать языки всегда найдутся, вот только голову, которая захотела бы подумать, трудно сыскать. Кто‑нибудь один сказал: «Суд не помогает», а остальные, как бараны, хором повторяют: «Суд не помогает».

А больше всех кричали те, кому суд не выгоден, потому что стеснял их и был даже опасен. Ведь суд давал ребятам право жаловаться и решать, справедлива жалоба или нет.

— Такой‑то получит статью четвертую или пятьдесят четвертую.

Для одного хватит и статьи первой, и четвертой, и пятьдесят четвертой, а на другого не действует и статья восьмисотая.

Задача суда — навести порядок, но суд не может и не собирается творить чудеса.

А ведь это было бы чудо, если лентяй, получив статью сотую, сразу стал бы примерным учеником или забияка, крикун, скандалист — спокойным, милым ребенком. Как в школе: никто от двойки или кола не превращается в тот же миг из невежды в первого ученика.

Но суд дает каждому право сказать:

«С завтрашнего дня я буду за собой следить. Я решил больше так не делать. Я буду осторожнее».

А если кто‑нибудь ему станет в этом мешать, то он может подать на него в суд.

Например:

Какой‑нибудь драчун решил больше не драться. Наверное, его будут нарочно злить, ведь есть такие ребята, которые не любят, когда кто‑нибудь старается исправиться; тогда он подаст на тех, кто его задирает, в суд. Что из того, что и на него подадут за «несправедливую жалобу»? Суд знает, что ему об этом думать.

Суд не творит чудес, но не творят их ни просьбы, ни угрозы, ни гнев, ни палка. Ведь и там, где есть телесные наказания, некоторые ребята говорят:

«Ну и что? Мне совсем не было больно».

И не исправляются, а, наоборот, портятся, огрубляются.

— Не помогает. Что мне делать? Так все время и подавать в суд?

Разве это так трудно?

Сначала X. все задирали, он подавал в суд, над ним смеялись, его дразнили, а он подавал и подавал. Наконец X. перестали задирать, и X. перестал подавать в суд.

Я уверен, что, если на плохого дежурного в течение двух недель подавать по три раза на дню в суд, он в конце концов исправится. Только дежурные по этажу слишком ленивы, чтобы подавать в суд, ведь проще злиться, ссориться, воздевать к небу руки, что, мол, сладу с ним нет. Ведь подавая в суд, дежурные по этажу рискуют — суд может не признать за ними правоты. Известно, что дежурные по этажу считают себя непогрешимыми и часто вместо того, чтобы спокойно сделать замечание, поднимают крик: не хватает терпения подождать несколько дней.

Слишком много у ребят злости, и суд служит им орудием мести. Чтобы утолить эту злость, надо было бы ответчика, по крайней мере, повесить. Статья четвертая или сотая никого не удовлетворяла.

Когда мы проводили беседу о злости, один мальчик написал:

«Когда я злюсь, я так и убил бы».

Суд никого не убивал, вот ребята и были им недовольны.

Были и другие жалобы:

«Суд выслушивает только одну сторону, а другую уже и не слушает».

Если маленький подавал на старшего, старший не приходил, хотя его и вызывали. С этим ничего нельзя было поделать.

И вообще старшие дети не заходили в классную комнату, когда там шел суд, хотя их и приглашали.

То, что ребята презирали суд, лучше всего доказывало, что они его совершенно не поняли. Хуже: не понимая, презирали и высмеивали.

Участие в работе суда одни рассматривали как игру, другие — как неприятную обязанность, от которой старались всячески отделаться.

— Я нарочно сам подаю в суд, а то выберут в судьи.

Вот они, неправда или гадкий обман!

Вместо того чтобы учить говорить правду, суд учил лгать; вместо того чтобы приучать к искренности, приучал к притворству; вместо того чтобы воспитывать мужество, поощрял трусость; вместо того чтобы заставлять думать, растил лентяев.

Неизвестных нарушителей становилось все больше и больше — никто не признавался. Почему? Если они не боялись суда, почему они тогда скрывались? Лазать по чужим ящикам лазают, а сказать «это я сделал» храбрости не хватает? Взять чужую ручку могут, не боятся, а что взяли, нипочем не скажут?

Хуже было: ребята злились на тех, кто говорил, что у них что‑либо пропало.

Дело дошло до того, что, когда что‑либо пропадало, владелец боялся в этом признаться, знал, что найти не найдут, а неприятности наживешь.

Поэтому одни, вместо того чтобы подумать, кто мог это сделать, подают на неизвестного, а другие — порядочные — совсем не подают, боятся.

А статья первая? Подал в суд и забыл, из‑за чего подавал. Человек, который умеет думать, говорит себе:

— Если я даже не помню, из‑за чего я подавал, я должен дать статью первую. К чему у суда время отнимать, к чему утруждать?

Жалобщики не приходят на суд и не дают статью первую. Почему? Потому что они не понимают, что все равно так надо делать, даже если никто и не велел, и не следил, и не грозил.

А показания подсудимых?

Часто просто стыд брал слушать и записывать. А ведь так легко сказать:

— Я поступил неправильно.

Только три таких ответа, только три на тысячу девятьсот пятьдесят дел!

Казалось бы, благодаря суду взрослые начнут испытывать к детям уважение: нет, наоборот, даже у кого и было, его теряли.

И еще хуже: судьи уговаривались или вовсе не осуждать, или давать легкие наказания. Так удобнее! Наконец дошло до того, что один судья ударил другого судью за то, что тот судил по совести.

Больше нельзя было терпеть: суд не только не приносил пользы, наоборот, причинял вред; суд не только не способствовал порядку, наоборот, вносил беспорядок; суд не только никого не исправлял, наоборот, портил наиболее стоящих ребят. Такой суд не должен был больше существовать ни одного дня.

Пропало полгода работы. Если кому‑нибудь из вас в будущем придется всерьез работать, он увидит, как это бывает больно и грустно.

К сожалению, ребята суда не боятся, а раз не боятся, то и не уважают, а раз не уважают, то и лгут, но уже не суду, а самим себе. Они не хотят ни подумать и дать себе правильную оценку, ни заставить себя исправиться.

Я знаю, суд необходим, и лет через пять — десять суд будет в каждой школе и детдоме. Но для Дома Сирот суд вреден, потому что ребята из Дома Сирот не хотят быть свободными, а хотят быть рабами.

Г. Я выбираю только некоторые из его дел.

Двадцать дел о прозвищах: девять раз он получил ст. 1 — девять раз его прощали, не помогло; два раза ст. 60, два раза ст. 4, потом ст. 63 и 82, три раза ст. 100, один раз ст. 200, один раз ст. 300.

Одиннадцать дел о приставании, поддразнивании, высмеивании: два раза ст. 1, четыре раза ст. 54, два раза ст. 82, раз ст. 41, 100 и 200.

Одно дело — мешал другим работать, ст. 300.

Двенадцать дел о драках: три раза ст. 1, два раза ст. 54, по одному разу ст. 32, 60, 80, 81, два раза ст. 100, один раз ст. 200.

Десять дел о дежурствах: два раза ст. 1, один раз ст. 4, 32, 82, два раза по ст. 100, по одному разу ст. 400, 500, 700.

Три раза о плохом поведении на уроках: ст. 80, 82 и 200.

Три раза о пачканье головы: ст. 1, 54, 200.

Не мыл рук: ст. 100.

Разбил чернильницу: ст. 81.

Разбил мисочку: ст. 31.

Отдал еду: ст. 4.

Нечестно играл: ст. 100.

Оговаривал: ст. 60 и 200.

Опаздывал: ст. 70, 82.

Лез куда не следует: ст. 100.

Неисправим, однако не нашлось храбреца, который осмелился бы ему дать статью восьмисотую и тем самым лишить его права пользоваться судом.

СУДЕБНАЯ ГАЗЕТА № 19 Судебный совет

Полгода у нас был суд без совета. Сначала надо было испытать суд, а потом уже расширять и усовершенствовать.

Одного суда на всю спальню было мало. Имея по сто дел в неделю, суд за недостатком времени относился небрежно ко многим серьезным вопросам.

Судебный совет работает у нас уже десять недель, за это время он рассмотрел семьдесят дел, то есть по семи дел в неделю.

В судебный совет передаются следующие дела:

— Все дела об опозданиях при возвращении от родных.

— Дела, где помимо определения соответствующей статьи приходится издать новый обязательный для всех закон.

— Дела о денежных возмещениях: разбитое стекло, поломка.

— Дела, по которым следует статья выше статьи пятисотой.

— Когда у кого‑нибудь за одну неделю набирается столько дел, что их надо разобрать все вместе.

— Наиболее трудные дела, где для определения, кто прав, кто виноват, приходится долго и тщательно расспрашивать обе стороны.

Секретарь суда говорит:

— Передадим это дело в совет.

Чаще всего судьи соглашаются. В нескольких случаях судьи дали заключение, что могут вынести приговор сами.

Бывает, те, чьи дела разбираются, сами просят, чтобы разбирал совет. Секретарь соглашается на это, но не всегда.

Все это покамест еще недостаточно отрегулировано, но над этим думают.

Дело первое

У Г., совсем маленького мальчика, уже очень много было судебных дел. Не помогли никакие приговоры, Г. явно смеялся над судом и распоясывался неимоверно, являясь ярким доказательством того, что один суд, и только суд, отнюдь не помогает. Оставалось два пути: или прийти к заключению, что суд ничего не стоит, и распустить его, или изъять Г. из‑под действия суда.

Вновь привлеченный к суду, Г. грубо оскорбил суд и за оскорбление суда был передан в совет.

Г. показал на совете, что суд его злит, что постоянное подавание в суд его просто выводит из себя, что ему вечно угрожают и, что ни сделай и ни скажи, он тотчас слышит:

«А вот я подам на тебя в суд».

Наконец выведенный из терпения Г. нагрубил А. и суду:

«Не хочу суда, пусть уж лучше меня дерут за уши и бьют по рукам».

Вполне понятно: Г. предпочитает безнаказанно ходить на голове и один раз из ста получить по рукам, чем исправиться и выполнять все предписания.

Судьи в совете поделились на два лагеря. Одни хотели Г. еще раз простить. Другие требовали статью девятисотую. В конце концов Г. дали статью восьмисотую: Г. на одну неделю изъяли из‑под действия суда, и за эту неделю он получил то, что хотел:

— В субботу он остался без чулок, потому что опоздал к раздаче.

— В воскресенье его побили по рукам, потому что не хотел участвовать в уборке.

— Во вторник его выдрали за уши за скандал во время чистки картофеля.

Зато, как изъятый из‑под действия суда, он не имел ни одного процесса.

Кроме этого дела у Г. было еще одно: Г. при гостях громко и упорно называл

одну уже большую девочку нехорошим словом. Так как Г. уже получил статью восьмисотую, то суд счел возможным дать статью шестидесятую.

Дело второе

Недисциплинированный, драчун, лентяй. Всегда прав, на любое замечание обижается. Плохой дежурный, недобросовестный работник.

Из‑за него суп вышел жидкий, не хватало двадцати фунтов картофеля. Ст. 90.

(Г. уже работает.

Уже была жалоба, что ленив.)

Дело третье

Девочка старшего возраста.

Взяла без разрешения личные ножницы воспитательницы и куда‑то их задевала. За четыре недели она ни разу не попыталась оправдаться, даже не поискала ножниц. Ст. 400.

Совет на первом заседании рассмотрел еще три дела.

— Дежурный И. не хотел убрать мусор. Ст. 55.

— Ребята пекли картошку в котельной. Ст. 41.

— Опаздывает на дежурство. Ст. 30.

Вторая неделя

На второй неделе совет имел только одно дело.

Мальчик за обедом и за ужином читает книжки, на сделанные ему замечания не отвечает.

Спрошенный судебным советом, хочет ли он быть исключенным, то есть чтобы совет позволил ему читать за едой, отвечает, что категорически этого не хочет. Сг. 4.

Третья неделя

В связи с процессами о беспорядке в личных ящиках секретарь вносит проект:

— Совершенно ликвидировать ключи, поскольку они не обеспечивают тайны содержимого ящиков,

или:

— Назначить ответственных дежурных, которые сидели бы с утра до вечера за отдельным столиком у шкафа,

или:

— Запереть шкаф на ключ и открывать его несколько раз в день на час,

или:

— Выследить обнаглевшего вредителя.

Совет проект отверг. Неизвестный получил статью третью (неизвестно, как это происходило), так как:

— Многие ребята сами позволяют лазать в свои ящики во время своего отсутствия.

— Ребята держат книги сообща и часто вынимают их без ведома владельца.

— Иногда ребята попадают в чужие ящики по ошибке.

Если бы не судебный совет, то, может быть, шкаф и в самом деле заперли бы и вышло бы большое неудобство.

У одного Б. восемь дел.

Восемь дел за одну неделю!

— Стоит девочка. Б. начинает приставать, драться: «Я подам на тебя в суд...» — «Ну и подавай». Б. продолжает приставать и драться. Ст. 63.

— Девочка держит письмо. Б. вырывает у нее письмо, носится с ним по залу, грозит порвать. Сг. 63.

— Овдит мальчик. Б. начинает его тормошить, дергать, толкать. Сг. 63.

— Около девочки стоит корзинка. Б. надевает девочке на голову корзинку. Ст. 63.

— Один мальчик утром играл с Б., а вечером не хочет. Б. ходит за ним по пятам, пристает, не дает ни минуты покоя. «Я ничего не мог с ним поделать». Ст. 63.

— Б. подходит к девочке:

— Хочешь, побью?

— Уйди.

Б. не отстает, колотит ее, сталкивает со стула. Ст. 63.

— Б. подходит к девочке:

— У тебя была чесотка.

Ходит за ней и повторяет, что у нее была чесотка. Сг. 63.

И еще на него подали в суд за то, что он плохо себя ведет на работе. «Из‑за работы торгуется, на каждое замечание у него сто ответов, во все сует нос, не слушается». Ст. 93.

Б. выбрался из своих дел так благополучно потому, что за него вступились жалобщики.

«Б. неплохой, только он надоеда и приставала и у него нет никакого самолюбия. Ему скажешь «уйди» или «отвяжись», а он и не подумает, хохочет и дальше лезет. Вообще‑то он не глупый, иногда с ним даже приятно бывает побеседовать. Б. говорит, что ему тоскливо, ведь у него нет никого, кто бы к нему по–настоящему хорошо относился, кто бы ему хотел помочь стать другим. В ларьке, где он работает, ему слишком много прощают, вот он и распустился, но теперь уж он исправится».

Другие процессы

Дело двух малышей о плохом поведении за столом. Ст. 81.

Дело двух ребят среднего школьного возраста о самовольном уходе с занятий. Ст. 41—50.

Дело о неправильной характеристике, которую дала дежурному ответственная по этажу. Совет вынес заключение: реабилитировать дежурного.

Четвертая неделя

Четвертая неделя принесла нам только три процесса, из них один о затерявшемся то ли в прачечной, то ли в швейной носовом платке.

Сожженные сапоги

Два мальчика сожгли в котельной две пары башмаков на деревянном ходу и пару сапог. Велела их сжечь экономка.

— Неправильно это. Их можно было еще починить.

— Да ну, они никуда не годились.

— Даже самые плохие сапоги чинят.

Сг. 33: ребята выполнили данное им поручение, — значит, не виноваты.

Швейная мастерская

В воскресенье ребята заходят в швейную мастерскую пришить пуговицы и т. д. Один взял штопку, а ее брать нельзя, а другой хотел починить карман, хотя у него был один целый, чего вполне достаточно.

Ему говорят: «Уходи», а он: «Глянь‑ка, она еще мне запрещает, распоряжаться тут будет! Вот возьму и зашью — что ты мне сделаешь?»

— Она меня хотела выгнать, как собаку. Вон, у других по два кармана, и ничего, а на моем была только малюсенькая дырочка.

В результате первый получил статью четырехсотую, второй — статью двухсотую. Совет постановил, что отныне починка будет производиться не в швейной, а в рекреационном зале. Старшая дежурная по швейной мастерской должна записывать все в тетрадку, как это делают ответственные по этажам. Следует проверить, не лучше ли действительно шить штопкой, чем гнилыми нитками.

Пятая неделя

Пять процессов.

Нашелся и второй мальчуган, который ненавидит суд.

У Г. пять дел.

Г. шумит в спальне. Не хочет раздеваться, подходит к чужим кроватям, громко разговаривает; сделаешь ему замечание, а он хоть бы что. В умывалке поет, насвистывает; ему говорят «перестань», а он в ответ: «Подай на меня в суд».

Когда Г. дежурит, он делает только то, что хочется, обижается и совсем не убирает или убирает кое‑как, — словом, поступает как ему в голову взбредет. И врет: недавно сказал, что вымел под полками, а это неправда.

Вызванный в суд дать показания, не идет: «Когда захочу, тогда и пойду».

Лежит в постели больной мальчик.

— Чего лежишь? Что с тобой?

Не получив ответа, поколотил.

А вот как Г. объясняет свое поведение:

— Терпеть не могу суда, просто ненавижу суд, не хочу иметь с судом никакого дела. Не желаю объяснять свое поведение ни устно, ни письменно, я сам знаю, что часто бываю не прав. А что меня больше всего злит, так это то, что все меня пугают судом. Ну и пусть подают, а пугать нечего. Ст. 700.

Попасть под суд не такое уж большое удовольствие — это правда. Но суд ввели не ради удовольствия. Задача суда — стоять на страже закона и порядка. Цель суда — сделать так, чтобы воспитатель не был вынужден приводить детей к послушанию грубо, палкой, окриком, словно пастух или конюх, а спокойно и умно обсуждал все с детьми (которые часто лучше воспитателя знают, кто и в какой степени не прав), оценивал и советовал. Задача суда — заменить драку работой мысли, взрывы злости — педагогическим влиянием.

Дело Б.

Опять в судебном совете.

Когда Б. дежурил по кухне, он был ленив, непослушен и халатен. К своему новому дежурству он относился точно так же. Там Б. не чистил картошку, тут он не подметает лестницу. Ему и горя нет, что все будут есть жидкий суп, и горя нет, что задерживает мытье лестницы, ведь невыметенную лестницу мыть нельзя.

— Не пойду, не хочу.

Три раза к нему обращались, и все напрасно.

— Ведь если на него в суд подавать, так пришлось бы каждый день это делать. Совок он не приносит, сор или выбрасывает в окно, или заметает под печку. А принесет совок, так уж на место не отнесет. И щетку на место не поставит, и тряпку не положит. А сделаешь замечание — нет, он прав.

«Он добрый, только вспыльчивый. Обидится — и понес. Потом‑то он одумается, только все ему надо разжевать и в рот положить. Неаккуратный». Ст. 82.

(Это те будущие работники, которые портят репутацию Дома Сирот.

Все труднее подыскать место нашим парнишкам.

Как известно, на работе уже на Б. жалуются. Б. недавно пошел работать.)

Драка

Кухня. Входит М. и говорит:

— Слушай, я встретил твою сестру, она велела тебе кланяться.

— А ну тебя!

— Хороша! Даже не хочешь знать, что тебе сестра кланяется.

— Я уже это слышала.

Все смеются.

М. обращается к другой девочке, Д.:

— Повстречай я твою сестру, ты тоже так скажешь?

Смех.

Д. хватает гирю и бросает ее в одну из девочек. Д., когда злится, часто затевает драку. Сг. 200. ^ шрой в домто

Когда раньше про кого‑нибудь говорили «плут», не знали, что это такое. Теперь, когда разрешено играть на конфеты и на деньги, все больше и больше поступает дел о нечестной игре. То, что раньше делалось украдкой, теперь делается открыто и находится под надзором суда. К чему запрещать всем, когда плутуют только трое или четверо? И чем поможет запрещение, если нельзя проверить, играют ребята в домино или шашки просто так или на конфеты? И не все ли равно, что проиграть: краски, ириски, которые стоят денег, или сами деньги? Умные ребята расходуют деньги с пользой для себя, они играют редко, приучаются к осторожности; легкомысленные же и дурачки по–глупому расходуют и по–глупому проигрывают. Может, кто‑нибудь, после того как проиграет плуту марку, станет осторожнее и, когда вырастет, не проиграет всего имущества или чужих денег — ведь и так бывает.

Первый процесс о нечестной игре закончился тем, что одному малышу запретили играть в течение целого месяца, но это было слишком долго и по его просьбе срок сократили до двух недель.

Неизвестно, как это было. Эти дела всегда очень трудно решать.

Шестая неделя

Отрегулированы два важных вопроса: ношение белья на чердак и раздача настольных игр. Сделаны первые шаги по упорядочению молитв.

Неотзывчивость

— Вечно у меня с ним неприятности, когда надо белье нести. Мальчишки не хотят носить белье, а и несут, так неохотно. Один устал, у другого времени нет, третий говорит, что придет попозже. Жаль только, получилось так, что я подала в суд на того, кто носит чаще, чем другие. Это вышло потому, что к тем, кто всегда отказывается, я уж совсем не подхожу. Меня рассердило, что он сказал, что устал, а я знала, что он не устал, он уже полчаса как из школы пришел.

— Что мне объяснять? Все равно скажут, что виноват, всегда ведь девчонкам верят. А не люблю я ходить с бельем на чердак потому, что ты читаешь или играешь, а тебя отрывают, и потом она так кривляется, что зло берет. Я берусь организовать мальчишек белье носить, мы сами станем это делать. Только пусть она не думает, что я это делаю из‑за того, что она на меня подала в суд. Ст. 5.

— Ребята играли в домино. Я им говорю: «Идемте выколачивать безрукавки», а они ответили, что уже выколачивали, а он сказал, что хоть и не выколачивал, а все равно устал. Через десять минут он пришел, да уже было поздно.

— Да, устал, потому что ходил с письмом на Маршалковскую, дом № 99, а потом я играл в домино и хотел окончить партию. А теперь я уже буду выколачивать, чтобы меня не звали лентяем. От. 4.

Настольные игры

— Я подал на них в суд, потому что сладу с ними нет. Берут настольные игры и не возвращают, оставляют на столе, теряют фишки и шашки. А у меня из‑за этого неприятности.

— Хочешь что‑либо взять — всегда кто‑нибудь да перебьет. Я пошел только прибрать в классе, ну и дал ему на время поиграть. Я ведь не знал, что он потеряет.

— Только я взял лото — зовут мыться. И я спрятал к себе в ящик, потому что не было кому отдать. Ст. 40 и 50.

Кружок полезных развлечений выработал по просьбе судебного совета следующие правила:

I. Играть в лото и домино на конфеты, открытки и деньги разрешается только по субботам и пятницам с 16 ч 30 мин.

II. Проигравший 30 грошей может выйти из игры.

III. Разрешается проигрывать самое большее 50 грошей.

IV. Задолжавшие обязаны расплачиваться в течение одной недели.

V. Меченые косточки домино должны уничтожаться.

VI. Тот, кто берет лото, обязан следить за порядком:

а) чтобы под столом не валялись бумажки,

б) чтобы лото вовремя возвращали,

в) уговариваться наперед, как играть,

г) взявший лото несет ответственность за потерянные фишки.

Примечание. Шашки выдаются после 6 ч вечера.

Брать настольные игры за 15 мин до конца не разрешается. Игры следует возвращать за 5 мин дЬ еды.

Молитва

— Он всегда за столом дурачится, а во время молитвы корчит такие рожи, что все животики надрывают. Он хороший и веселый, но во время молитвы надо вести себя приличней.

Секретарь предложил совету принять закон об удалении из зала на время молитвы тех, кто не умеет себя вести как следует, сроком на одну неделю.

Совет постановил отложить этот вопрос до того времени, когда начнет читать молитву новый мальчик. Обвиняемый получил ст. 4.

Судья перед судом

На него пал жребий, и он должен был судить. А он не явился — не захотел.

Почему?

1. Ребята бывают недовольны: наказывают, мол, слишком строго и несправедливо.

2. Потому что он вообще не любит суд и не хочет иметь с ним никакого дела.

3. Секретарь предлагает статью пятидесятую и изъятие из‑под жеребьевки сроком от одного до трех месяцев.

Не понимает!

Этот мальчик не понимает, что участие в работе суда не удовольствие, а общественный долг (который может быть и неприятным).

Не понимает, что суд может существовать только в том случае, если будут судьи.

Не понимает, что «я не люблю» и «я не хочу» еще не значит «я не буду». Каждому человеку часто приходится делать то, чего он не хочет и чего он не любит.

Если суд ничего не значил бы, к нему бы не обращались, а если к нему обращаются, значит, он приносит пользу, а раз так, то обязанность каждого облегчать суду работу, а не усложнять ее.

Говорят, что судят слишком сурово, что судят несправедливо — так ведь можно обратиться в суд вторично, подавать на кассацию. На три тысячи прошедших перед судом дел было только четыре кассации. Кто не просто треплется, а кому действительно важна справедливость, тот может по истечении четырех недель отдать свое дело на повторное рассмотрение. Неумные и относящиеся ко всему халатно ребята этого не делают, предпочитая злиться.

ПЕРВЫЙ ПРОБНЫЙ ГОД

Значение суда и пользу кодекса я оценил в течение первого года. Всего было три тысячи дел. Наименьшее количество дел за неделю — пятьдесят, наибольшее — сто тридцать.

За этот год было выпущено двадцать пять тетрадей «Судебной газеты». Тетрадь № 1, приведенная здесь полностью, вышла после первого месяца работы суда.

Тетрадь № 9 вышла шестью месяцами позже, когда суд был временно распущен на четыре недели. После этого перерыва был основан судебный совет, о деятельности которого говорится в девятнадцатом номере «Судебной газеты».

Мне кажется, самое правильное, рассказать все как было.

Сразу же в первые недели я убедился, что много мелких, надоедливых для детей дел, мешающих им и нарушающих порядок, не доходит и не может дойти до сведения воспитателя. Воспитатель, который утверждает, что он знает все, заведомо лжет. Я убедился, что воспитатель не является экспертом по вопросам ребячьей жизни, что власть воспитателя превышает его компетентность, что среди детей существует целая иерархия, где каждый старший имеет право помыкать ребенком моложе его на 2 года (или хотя бы только не считаться с ним), что самоуправство точно дозировано в зависимости от возраста воспитанников. А на страже этого беззакония стоит воспитатель. Sic volo, sic jubeo*.

Что из того, что воспитатель не колотит или хотя бы не шлепнет мальчишку, который, обнаглев в результате полной безнаказанности, ударяет по лицу девочку моложе или слабее себя и отбирает у нее ходули?

В интернате было в обычае, что тринадцатилетние одалживали у малышей перья или промокашку, а когда малыш просил вернуть, ему вежливо отвечали: «Отвяжись».

Таких мелких дел набиралось много десятков. Надо было учиться, усиленно учиться понимать их значение.

Много вопросов по–прежнему решалось помимо суда.

Убеждение: «Лучше поговорить, чем по любому пустяку судиться» — так укоренилось, что бороться с ним было невозможно. Это снижало авторитет суда. Если дети старшего возраста не признают суд и ряд важнейших дел в него не поступает, значит, суд является чем‑то средним между игрой и рассмотрением дел, с которыми не знаешь, что делать, «лишь бы с рук сбыть». Вместо «оставь меня в покое» появилась новая формула «подай на него в суд».

Обвинение в том, что суд не помогает, потому что суда не боятся и с судом не считаются, звучало неустанно и уничтожающе. Следует подчеркнуть, что все это происходило в интернате, где официально никаких наказаний не существовало.

Говоря о наказаниях, мы всегда имеем в виду розги, карцер, оставление без обеда и т. д., игнорируя тот факт, что крик, гнев, «взбучка», угроза, перемена отношения к ребенку с дружелюбного на враждебное являются чувствительным наказанием.

Сутяжничество малышей оказалось для суда просто фатальным. Подавали по любому поводу. Добрая половина дел — это мелкие распри небольшой кучки самых младших воспитанников. Смеясь над тем, что маленький X или маленькая Y постоянные клиенты суда, мы укрепляли несерьезное отношение к суду. «Подай на меня в суд» стало стереотипным ответом на справедливую жалобу. Надвигалась кажущаяся необходимость «любым путем ограничить количество процессов».

Но как?

Сказать, что со всякой глупостью нельзя лезть в суд? Категорически заявляю: так говорить нельзя. И странное дело: сначала судьи были склонны относиться к судебным процессам малышей с презрением, даже когда речь шла о том, что кого‑то ударили, обругали, кому‑то не дали работать. Вскоре, однако, судьи признали правильность того, что критерием важности процесса является испытанное жалобщиком огорчение, сознание нанесенной ему обиды.

Почему дело о разбитом окне важное, а уничтожение личной собственности ребенка «глупость»? И разве плутовство за игрой в каштаны не достойная наказания бесчестность только потому, что это каштаны, а не деньги?

Игра в каштаны давала большое количество дел, являясь источником бесконечных споров. Как поступает в таких случаях воспитатель? Запре1цает играть! Запрещая, он, во–первых, совершает насилие над детьми, а во–вторых, лишает себя возможности изучить детей в моменты сильного возбуждения, когда легче всего проявляются черты характера, имеющие огромное значение в жизни человека, такие, как легкомыслие, жадность, горячность, нечестность и т. п. Запретить играть было бы, по–моему, одинаково несправедливо и по отношению к воспитателю, и к детям. Игра в каштаны была для малышей первой школой законности. Вначале происходили просто невероятные вещи: мальчик проиграл сто каштанов и цинично заявляет, что не отдаст. «Почему?» — «Не хочу».

Ребята объединяются, каштаны у них общие, а потом ссорятся и: «Я тебе не дам каштанов». От некоторых показаний я просто приходил в остолбенение. Среди бела дня при многочисленных свидетелях мальчик отнимает у девочки каштаны и еще нагло смеется: «А мне так хочется. Ну и что ты мне сделаешь?» Единственное спасение в таких случаях для ребенка — это обратиться к старшему товарищу, который окажет ему помощь — только в какой форме? Даст обидчику тумака, оттаскает, повалит на пол. Нравы сингалезцев в благоустроенном интернате в столице цивилизованного государства. А ведь недавно я не только мирился с подобным положением вещей, но, поддаваясь детскому обаянию, не придавал всему этому серьезного значения; маленький веселый хулигашка был ближе мне недотепы–девчонки. То, что этот симпатичный хулигашка тиранит определенную группу ребят (одновременно заигрывая со мной), что вырастает маленький хищник, убежденный в своем праве на беззаконие, мной не замечалось, не доходило до моего педагогического сознания.

Часто одно судебное дело больше говорило мне о ребенке, чем двухмесячное с ним общение. Порой одно судебное дело больше говорило мне о среде, чем разрозненные наблюдения в течение ряда месяцев.

В качестве секретаря суда я познавал азбуку, совершенствовался и наконец становился экспертом по ребячьим делам.

Кучка надоедливого мусора — сморщенных, поцарапанных каштанов — ожила. Были там каштаны и ерундовские, и в которые ужасно удобно игралось, каштаны дорогие как память и особенно счастливые: «Я этим каштаном всегда выигрываю. — Я заранее предупредил, что на этот каштан не играю».

Я спрашиваю, у какого воспитателя найдется время входить во все эти вопросы и желание посмотреть на них с точки зрения справедливости, законности, а не со снисходительной улыбкой?

Благодаря этим мелким судебным делам я был вынужден обдумать все сложнейшие проблемы общежития ребячьей группы. Передо мной вырисовывался асоциальный, антисоциальный тип, личность, не желавшая поступиться своими привычками и склонностями, с небывалой силой требовавшая ответа на вопрос: что делать?

«Я суд ненавижу: пусть уж лучше меня бьют по рукам и дерут за уши, все лучше, только не суд. — Я суд ненавижу, терпеть его не могу. — Сам не хочу ни на кого подавать, и на меня пускай не подают».

Таких ребят было несколько. Суд захватил их врасплох, как неожиданный и грозный враг — враг–регистратор, враг — дневной свет, враг–гласность.

Парень не желает объяснять, ему и дела нет, что он не прав, он и не думает себя принудить. Удастся или не удастся, он находит вкус в этом азарте; случай — вот что его волнует, и он живет от приключения к приключению, руководствуясь минутным настроением. Вспышки чувств — его стихия.

Если когда‑нибудь найдется счастливый человек, у которого будет возможность научно разработать вопрос о воспитательном значении судов, я горячо рекомендую ему как объект наблюдений именно этих детей.

Знаменательно, что эта немногочисленная кучка и свергла суд. Когда я распустил суд, я не сомневался, что делаю это на какие- нибудь несколько недель, только чтобы ввести некоторые изменения и дополнения. И все‑таки я воспринимал перерыв в работе суда как значительное поражение. Я понял, с каким трудом придется суду прокладывать себе дорогу в других воспитательных учреждениях, с другими людьми во главе.

Я знаю, что все лучшие воспитатели стремятся сбросить со своих плеч эту необходимость постоянно ворчать, вышучивать и ругать, поскольку они не желают, по примеру немецких школ, невозмутимо и с достоинством лупцевать специально предусмотренным инструментом по установленному уставом месту. Но я знаю также, что суд должен обмануть их надежды на то, что можно легко, основательно и, самое главное, быстро справиться со всеми этими сотнями мелких проступков, вин, упущений, отклонений, трений, которые наблюдаются в жизни ребячьей толпы, преобразуемой в правовое общество... Суд не заменит воспитателя, даже не выручит временно, а, расширив сферу его деятельности, усложнит ему работу, углубит ее и приведет в систему.

Можно выдавать детям тетради, карандаши и перья в разное время и отмечать это только в памяти — тогда выйдет беспорядок. А можно выдавать в определенные часы и дни, записывая дату выдачи, — тогда будет порядок и даже некоторая справедливость. Сохранились, может быть, и такие интернаты, где не установлены часы приема пищи, и дети едят когда им заблагорассудится, причем шустрые больше и чаще тихих и смирных. Можно назначать и приводить в исполнение наказания, отчитывать, делать нахлобучки и выговоры и без суда. Это непорядок, но не слишком отклоняющийся от того, что общепринято. Воспитатель как‑то справляется, ну и ребята как‑то справляются.

Поразительно, как на суде обнаруживается и мстит за себя любая не решенная воспитателем проблема, любое халтурное распоряжение или запрещение, любой недосмотр. Вечерние волнения в спальне, шум в спальне — целый ряд мелких надоедливых вопросов весь год с математической точностью бил тревогу, говоря, что вопрос о необходимом количестве сна для детей не решен и требует урегулирования. Суд оказался здесь действительно беспомощен, тут необходимо было или явное насилие, то есть палка, или решение этого труднейшего вопроса, исходя из психофизических потребностей ребенка.

Каждый невыполнимый, а значит, педагогически халтурный приказ неутомимо «стучится, дабы ему отворили», домогаясь уступок и отклонений от системы. Каждый ребенок, которого не удается подвести под общий закон, должен так же законно стать исключением.

И здесь необходима сведущая творческая и беззаветная мысль воспитателя. Неумелый учитель не справляется с классом. Появляется суд — и вот ученики прилежно учатся, хорошо себя ведут. Да ведь это было бы чудом, и притом чрезвычайно милостивым по отношению к воспитателю, но убийственным для детей.

Прежде чем решиться распустить суд, я пережил много тяжелых минут. Ребята, правда, не все, а только некоторая немногочисленная, но очень беспокойная группа, использовали суд в своих интересах. Когда им было выгодно, они уважали суд, а когда суд стеснял, потешались над ним. Беспорядок вкрадывался сначала в мелочах, но что будет, если чувство безнаказанности укоренится? № со всеми делами можно ждать целую неделю. «Не буду чистить картошку, не буду делать уборку». Ну и отдали под суд, что не чистит картошку. А что было делать? А бывало и хуже. «Раз меня отдали под суд, значит, делать уборку уже не нужно, я не буду убирать, ведь вы уже на меня подали в суд».

А приговоры были легкие. Ни один состав судей не отважился дать выше четырехсотой статьи. Бдительная оппозиция всегда поддерживала это сопротивление применению высших статей. Основная разница между судом присяжных и товарищеским судом в том, что судьи и обвиняемые в товарищеском суде знакомы между собой и тысячью нитей связаны друг с другом. Дать тут большую статью — значит идти на неприятность. Все мы знаем, как иногда неприятны и хлопотны суды чести. А главное, зачем давать против воли большую статью и подвергать себя нареканиям, раз все равно это ничему не поможет?

Мнения о суде разделились. Наряду с небольшим числом прямых врагов и сторонников суда существовало значительное большинство, которое считало, что, хотя суд и приносит пользу, он нуждается в реорганизации.

«Вообще нам суд нужен, но от такого суда, как у нас, мало пользы». «Для одних ребят он хорош, а другим не помогает». «Со временем наш суд будет очень даже полезен». «Вот если бы наш суд был другой, он был бы нам очень нужен».

Эти несколько анкетных ответов хорошо иллюстрируют отношение ребят к новому институту.

Рассматривая суд как попытку, которая может провалиться, я первым делом старался собрать возможно больше фактического материала. № располагая временем, я давал только общий набросок процесса. Любопытно было все: статистика и казуистика, рядовые дела и дела необычные, отношения между обвиняющими, обвиняемыми и судьями. У меня складывалось убеждение, что в будущем секретарем суда должен быть руководитель–воспитатель, а не воспитатель и администратор в одном лице.

Суд нужен, необходим, его ничем не удастся заменить.

Суд должен иметь колоссальное воспитательное значение. К сожалению, мы еще до суда не доросли. Мы еще не доросли или у нас еще не доросли.

Суд не вошел величаво в нашу жизнь как важный законодательный акт, а проскользнул пугливо и смиренно. Однако, распуская суд, я ясно чувствовал, что совершаю государственный переворот, и, возможно, я и обманываюсь, так восприняли это и дети. «И что теперь будет?»

Некоторые ребята «спокойно вздохнули», избавившись от зоркого контролера. Некоторые, желая доказать, что суд был не нужен, вели себя лучше. Определенная группа допытывалась, откроется ли суд опять и когда. Кроме того, изрядная группа ребят мало интересовалась как судом, так и вообще всеми вопросами общежития.

Среди теоретических обвинений, предъявляемых суду со стороны, чаще всего повторялось одно:

«Суд приучает детей к сутяжничеству».

Для меня, а наверное, и для каждого воспитателя, нет «детей» вообще, а есть отдельные дети, настолько разные, настолько диаметрально противоположные, настолько своеобразно и по–разному реагирующие на окружающее, что это огульное обвинение должно вызывать снисходительную улыбку. За весь год не было ни одного факта, который позволял бы утверждать, что суд приучает детей к сутяжничеству, наоборот, многие факты, как мне кажется, говорят о том, что суд учит детей, что сутяжничать невыгодно, вредно и бессмысленно. Под влиянием и на фоне суда совершалась, по–моему, колоссальная работа осознания условий и законов общежития. Кто не относится с пренебрежением к ребячьему обществу, кто понимает, что это «мир», а не «мирок», того цифра три тысячи пятьдесят дел должна убедить, что судьи не могут вдаваться в подробности. Иначе потребовалось бы несколько толстенных томов. Я хочу подчеркнуть лишь одно: у нас из ребят не вылечился от сутяжничества только один. Многие же вылечились и, вероятно, надолго.

После перерыва в судопроизводство внесены три важных дополнения:

1. Недовольные решением суда имеют право по истечении месяца подавать на кассацию.

2. Некоторые дела изымаются из‑под ведения суда и передаются судебному совету.

3. Дети имеют право подавать в суд на воспитателей и вообще на взрослых.

Я не могу позволить себе вдаваться в подробности.

За полгода я подал на себя в суд пять раз. В первый раз, когда я выдрал мальчишку за уши, во второй, когда выставил одного мальчугана из спальни, в третий, когда поставил в угол, в четвертый, когда я оскорбил судью, в пятый, когда несправедливо заподозрил девочку в краже. По первым трем делам я получил двадцать первую статью, за четвертое — семьдесят первую статью, за последнее — седьмую статью.

Каждый раз я подавал пространное показание в письменном виде.

Я категорически утверждаю, что эти несколько судебных дел были краеугольным камнем моего перевоспитания как нового, «конституционного» воспитателя, который не обижает детей не потому, что хорошо к ним относится, а потому, что существует институт, который защищает детей от произвола, своевластия и деспотизма воспитателей.

СЕЙМ ДОМА СИРОТ

Дежурства в Доме Сирот имеют семилетнюю давность и получили боевое крещение уже во многих интернатах. Кухня, прачечная, инструменты, забота о здании и надзор за младшими детьми отданы в ведение воспитанников, из десятилетних дежурных преображающихся в четырнадцати-, пятнадцатилетних воспитателей. Продолжает издаваться газета, два года работает без перебоев суд. «Мы достаточно зрелы, чтобы попытаться осуществить самоуправление». Так возник сейм, о котором покамест нельзя сказать ничего определенного. Сейм насчитывает двадцать депутатов. Пятеро ребят составляют избирательный округ; тот, у кого четыре голоса, становится депутатом. Голосуют все, депутатом же может быть только тот, у кого нет ни одной судимости. За нечестными ребятами (воровство, мошенничество) признается право на реабилитацию. Сейм утверждает изданные судебным советом законы или отклоняет их. Сейм устанавливает юбилейные дни и присуждает памятные открытки. Если суд правомочен принимать решения об исключении воспитанников, то сейм обязан добиваться, чтобы от него зависело принятие новых ребят и удаление старших и даже воспитателей. Рекомендуется осторожность, границы компетенции сейма надо расширять постепенно, ограничения и предупреждения, пусть и многочисленные, должны быть ясные и недвусмысленные. В противном случае лучше не организовывать выборов, не инсценировать игры в самоуправление, не вводить в заблуждение себя и детей. Такая игра неэтична и вредна.

КАЛЕНДАРЬ

Привожу некоторые параграфы проекта.

§ 6. По предложению депутата или по случаю присуждения памятной открытки сейм устанавливает праздничные дни (нерелигиозного характера).

§ 9. 22 декабря. Девиз: «Не стоит вставать», потому что короткий день. Кто хочет, может не вставать, а спать. Кто хочет, может не стелить постели. Детали разработает и представит законодательная комиссия сейма.

§ 10. 22 июня. Девиз: «Не стоит ложиться спать». Кто хочет, может бодрствовать всю ночь. В случае хорошей погоды ночной поход через город.

§ 12. День первого снега. Девиз: «День санного пути». Днем первого снега будет считаться тот день, когда выпал снег при температуре ниже 1°. Игра в снежки, экскурсия, катание на санях (кататься ребят выбирают голосованием).

§ 18. День умерших. За утренней молитвой поминают умерших воспитателей.

§ 19. День триста шестьдесят пятого обеда. Экономка за свою работу получает конфеты. Дежурные по кухне тоже. Девиз: «Именины кухни».

Примечание. Предлагайте, как организовать чествование прачечной.

§ 22. День грязнули. Девиз: «Умываться не разрешается». Тот, кто хочет в этот день умыться, вносит определенную плату, которая будет установлена сеймом.

§ [24] День часов. Непунктуальный сапожник после данного им обещания исправиться исправился и целый год приносил работу в назначенный день и час. Сейм присудил ему открытку пунктуальности. Чтобы отметить это событие, в этот день ребятам разрешается оставаться в городе на час дольше обычного.

§ 27. День неряхи. Тот, кто, как покажет голосование, меньше всех следит за своей одеждой, получает что‑нибудь из одежды, чтобы не выглядеть в праздничные дни неряхой.

§ 28. День котла. Когда испортился лифт из кухни в столовую, один из старших мальчиков проявил неотзывчивость, отказавшись помочь нести котел. Отныне в этот день завтрак приносят, хотя бы лифт и работал, два мальчика, из самых старших, избираемых жеребьевкой.

§ 32. День поощрения. Тот, кто получил за год наибольшее количество обвинительных приговоров, получает оправдательные приговоры за всю неделю. Если он пожелает, он может выступить в качестве судьи. День поощрения вводится, чтобы отметить тот случай, когда один из величайших сорвиголов за всю неделю ни разу не попал под суд.

§ 40. Сейм решает, в течение скольких зим значиться данному дню в календаре.

ПАМЯТНЫЙ ОТКРЫТКИ

Во временном, еще не утвержденном сеймом статуте о памятных открытках имеются в числе прочих следующие параграфы:

§ 3. Надпись на оборотной стороне открытки гласит: «Постановлением сейма от... (число)... (имя и фамилия) присуждается памятная открытка за ...»

День присуждения открытки может быть признан праздником и включен в календарь.

§ 4. Соискатель открытки обязан подать заявление на непомятом листке бумаги, где он собственноручно четким, разборчивым почерком перечисляет поступки и факты, которые он хочет помнить. Поступки могут быть как хорошие, так и плохие, как полезные, так и вредные, достойные как похвалы, так и порицания. Открытка может быть приятным или неприятным воспоминанием, поощрением или предупреждением.

§ 5. Если сейм захочет сильнее подчеркнуть памятный факт, он включает его в календарь побед и поражений, похвальных усилий и халатности, доказательства сильной или слабой воли.

§ 7. Содержание картинки на открытке должно соответствовать тому, за что ее дали:

1. За немедленное вставание по утреннему звонку выдается: в зимнем сезоне — зимний пейзаж, за вставание в весеннее время — весенний и т. д.

2. За очистку двух с половиной тысяч фунтов картошки — открытку с цветами.

3. За драки, ссоры, несоблюдение законов и постановлений — открытку с тигром.

4. За заботу о маленьких и новичках — открытку с соответствующим изображением и т. п.

§ 10. Тот, кто добросовестно выполнял в течение более чем одного года одно и то же дежурство, имеет право на открытку с видом Варшавы.

Сейм считает Дом Сирот частью Варшавы и желает оставить памятку, особенно дорогую для тех, кто, может быть, в будущем покинет родной город.

§ 12. Кроме памятных открыток сейм может выдавать и юбилейные. Например, тот, кто всегда рано встает и, значит, у кого есть памятные открытки за все четыре сезона, получает открытку «сильной воли» и т. д.

§ 14. Постепенно должны быть введены «открытки здоровья» (кто ни разу не болел, быстро растет, занимается спортом), памятные открытки за участие в спектаклях, играх, за работу в газете и в суде.

§ 17. Последняя открытка — это прощальная открытка с незабудками. На ней ставят подписи все ребята и персонал.

Эта открытка не награда, а память, воспоминание. Одни дети потеряют ее где‑нибудь на дороге жизни, другие сохранят надолго.