Глава 1
Зверек проворный, юркий, гладкий,
Куда бежишь ты без оглядки?
Зачем дрожишь, как в лихорадке,
За жизнь свою?
Не трусь - тебя своей лопаткой
Я не убью.
Роберт Бернс, «Полевой мыши, гнездо которой разрознено моим плугом»
«Прежде, чем вырыть яму, сначала распили эти чертовы решетки», — первая мысль, которая приходит мне в голову, когда я открываю глаза.
Белый потолок. И свет. Невыносимо яркий. Постойте-ка... Я открываю глаза... Или один глаз?.. В ужасе хватаюсь за лицо. На левом — повязка. Что за черт?
Я в больнице, это легко определить по запаху лекарств и хлорки. Что? Что Оно сделало с моим лицом? Меня охватывает паника. В голове — тысяча вопросов. Вернется ли зрение? Какую операцию мне сделали? Где все? Где врач? Я хочу, чтобы мне кто-нибудь что-нибудь объяснил!
На мне — свободная пижама. Я узнаю ее. Очевидно, в больнице уже побывала бабушка и принесла мои вещи. Переодела меня. Делаю попытку встать. Провальная попытка. Но лежа я не вижу ничего, кроме потолка. Закрываю глаза, странное ощущение собственного тела, словно оно было сделано из камня — тяжелое и не способное двигаться. Но это длится недолго, накатывает сильная боль. Болит все тело. Неприятно пульсирует левая рука. Я смотрю на нее. Два грубых неровных кружка бордового цвета красуются чуть выше запястья. Ожоги от сигарет. Я помню, откуда они. Я помню все. Помню, по чьей вине я оказалась в больнице. Хотя очень хочется забыть.
Во рту стоит мерзкий привкус тухлятины... Шарю рукой по сторонам. Что я ищу? Воду... В моем рюкзаке точно должна быть бутылка с водой. Но я не вижу своего рюкзака. Ощупываю гладкую поверхность тумбочки.
Расслабляюсь. Пытаюсь вспомнить последнее, что было до больницы — я лежу на холодной земле, надо мной плавно качаются верхушки сосен. Тошнит. Колотится сердце. В животе взрывают урановые бомбы — стандартная реакция на алкоголь. Что в меня влили? Перед глазами мелькают две таблетки, которые Оно кинуло в бутылку, прежде чем заставило меня выпить это.
Открываю глаза. И снова белый потолок.
Это сделало Оно. Чудовище. Нечеловек.
«Я уничтожу тебя», — слова чудовища, сказанные мягким хриплым голосом, повторяются в голове снова и снова. Это были последние слова, которые я помню. А потом Оно бросило мне в лицо горящие угли.
Во рту сухо. Я провожу языком по шершавым губам и прислушиваюсь к своим ощущениям. Что со мной сделали? Изнасиловали? Что должно чувствоваться, когда лишаешься девственности? По рассказам — боль в животе и промежности. Но я ничего не чувствую. Я залезаю рукой под пижамой и провожу между ног. Никаких ощущений. Осматриваю руку — никакой крови. Ощупываю грудь. Она слегка ноет. Я пытаюсь сесть. С третьей попытки мне это удается. Осматриваюсь, в палате три больничные койки, две из которых занятые. На одной из них сидит женщина и читает книгу. Заметив, что я села, она встает.
— Я позову кого-нибудь, — говорит она и выходит из палаты. И возвращается в компании медсестры. И моей бабушки. И мамы. И отчима. Я заливаюсь краской — мне не очень-то приятно сейчас такое многочисленное общество. Но хорошо, что они не додумались взять с собой всех соседей.
Бабушка и мама кидаются ко мне.
— Тома, Томочка, с тобой все хорошо, — щебечут они и гладят меня по голове. Я отворачиваюсь. Мне почему-то противно смотреть на их обеспокоенные лица.
— Что? Что с моими глазами? — спрашиваю я и хватаюсь рукой за повязку. Голос выходит каким-то слабым и хриплым.
— Не беспокойся, с глазиком все в порядке. Небольшой ожог. Зрение не пострадало, — мамин голос срывается. Она вот-вот заплачет. Ее слова меня успокаивают. Я буду видеть. — Расскажи нам, что с тобой произошло? Мы решили, что на тебя кто-то напал, и ... — мама смутилась, — и... Что он мог изнасиловать тебя. Поэтому, когда тебя привезли, то сразу же обследовали, а то мало ли... Но слава богу, этого не случилось. Все хорошо...
Мама заливается слезами. Я отворачиваюсь от нее и смотрю на отчима.
«Какого хрена вы ее привезли? — спрашиваю я его взглядом. — Последнее, что мне сейчас нужно — это смотреть на чужие слезы».
«Извини», — посылает он мне виноватый ответ глазами и пожимает плечами.
Я вздыхаю. Лучше бы вместо мамы привезли дедушку. Он бы развлекал меня своими шутками и историями. Видеть мамины слезы — невыносимо...
— Воды, — говорю я.
Мне тут же в руку вставляют стакан. Я осушаю его в два глотка. Но мерзкий привкус не исчезает. Во рту по-прежнему сухо, горячо и противно. Нужно придумать, что им ответить. Они все ждут мою историю. Кто на меня напал? Наверняка они уже сообщили в полицию. И в школу. И всем им придется что-то объяснять.
«Что угодно, только не правду, — говорит внутренний голос. — Нельзя признаваться, что это сделал Стас».
Тот самый Стас, с которым мы вместе пошли в первый класс. И сидели за одной партой. С которым мы вместе собирали землянику в лесу. А ясными вечерами, лежа на крыше моей терраски, мы открывали в небе новые Вселенные. Этот мальчик бывал у нас в гостях так часто, что уже успел стать для моих родных членом семьи.
— Я не знаю, кто на меня напал, — качаю я головой. — После выпускного мы с друзьями встречали рассвет на заброшенном мосту. Потом разошлись по домам, я пошла домой через лес... — Лес?— мама смотрит на меня испуганно,— Зачем тебя понесло в этот ужасный лес? Там одни маньяки! В прошлом году там девочку убили!— по маминым щекам текут слезы — Я просто хотела сократить путь. В лесу я наткнулась на незнакомую компанию. Их было человек пять... Одни парни. И у них был костер. Я подумала, что они тоже выпускники, отмечают до утра, поэтому не испугалась. Они подошли ко мне, что-то спросили. Я не помню, что я им ответила. Мама опять взрывается рыданиями.
— Сколько можно тебе твердить? Нельзя разговаривать с незнакомыми!
— Оля, — резко обрывает ее дядя Костя, — дай ей закончить.
Я продолжаю выдумывать на ходу историю, понимая, что она не выдерживает никакой критики, с импровизацией у меня всегда было туго... Но я не могла сказать им правду.
— Они сначала показались мне довольно милыми. Спросили что-то, я что-то ответила. И хотела уйти, но...
Но — что? Я судорожно пытаюсь что-нибудь придумать. Но у меня не получается, и я начинаю всхлипывать. Родные думают, что это у меня от нервов. Что мне больно об этом говорить.
— Они напали, — с трудом произношу я, — а потом силой заставили выпить меня какую-то дрянь, чтобы я, наверное, отключилась...
Я замолкаю. Этот момент выглядит довольно неправдоподобно. Если бы кто-нибудь рассказал мне об этом, я подумала, что девочка познакомилась с парнями и напилась. А потом они утащили ее в лес и...
Но этот момент действительно был. Перед глазами до сих пор стоит картина. Стас кидает в бутылку две таблетки. «Выпьешь сама или силой залить?» Я отказалась. «Нет. Я не буду заливать эту дрянь в тебя силой. Я дам тебе возможность выбрать. Ведь нельзя же лишать человека права выбора?» Он смотрел так по-доброму. В его голубых глазах читались забота и внимание. И он потушил сигарету о мою руку. Запах паленой кожи заглушил боль. «Ну. Выбирай. Либо пьешь сама, либо получишь второй ожог». Я опять отказалась. И он потушил об меня второй окурок. «Подумай хорошо. Думаешь, мне нравится причинять тебе боль? Сделай правильный выбор. Это в твоих интересах. Думаю, ты не захочешь помнить о том, что мы с тобой сделаем. Поэтому просто выпей это. И попадешь на радугу. Ну, что выбираешь?» В его левой руке была бутылка с растворенными таблетками, в правой — еще одна зажженная сигарета. Я кивнула на бутылку. «Молодец. Правильный выбор. Нельзя лишать человека права выбора, не так ли? И, помни. Это сделала ты, а не я. Я предлагал тебе пойти другим путем».
С трудом справляюсь с воспоминаниями и жестом показываю, что сегодня больше не могу об этом говорить.
— Все хорошо, дочка, — мама гладит меня по голове. — Они не успели ничего тебе сделать. Пара царапин... Отметины на руке... Ожог на глазике, но это ничего страшного. А что было в конце? Они отпустили тебя? Ты убежала?
— Я не помню, — вру я. Пусть думают, что потеря памяти у меня от шока. Когда они уйдут, я подумаю о своей истории и придумаю ей логичный конец.
— Мы обратимся в полицию. Этих ублюдков поймают, — мама обнимает меня и начинает качать, как маленькую.
Полиция? Нет! Ни за что. Но я ничего не говорю маме. Потом. Я скажу ей потом, что не буду писать заявление.
— Как долго я здесь лежу?
— Тебя привезли утром. Сейчас вечер, — отвечает бабушка.
— Ладно, родственнички. Больной нужен отдых, — недовольно говорит медсестра. — Вы и так ее замучили своими вопросами. Давайте-давайте по домам. Прощайтесь. А я пойду за капельницей...
— Капельница? — в ужасе говорю я. — Зачем?
— Не пугайся. Там витаминчики. Глюкоза. Промоем твою кровь от дряни. Тебе полегче станет, — она ободряюще улыбается и выходит из палаты.
Бабушка с мамой целуют меня. Говорят ласковые слова. Прощаются со мной. Дядя Костя хлопает меня по плечу.
— Мы придем завтра, не скучай, — говорит мама.
Они уходят из палаты. Я выдыхаю от облегчения. Не то, чтобы меня прям уж сильно угнетало их общество, но сейчас... Сейчас мне нужно хорошо все обдумать. А для этого нужно уединение.
Входит медсестра. Она везет за собой капельницу. Эта штуковина сильно смахивает на вешалку для одежды. Наверху прикреплен стеклянный флакон с прозрачной жидкостью и еще какой-то пластиковый пакет.. Она протирает мокрой ваткой сгиб локтя.
— А мне не будет больно?
— Как укус комарика, — говорит она.
Я смотрю, как иголка входит в кожу. Из пластикового мешочка к моей руке тянется тонкая трубочка. Где-то посередине трубочки находится маленький прозрачный цилиндрик, из которого по капельке вниз стекает прозрачная жидкость. Почему-то цилиндрик напоминает мне песочные часы.
— Когда здесь останется совсем чуть-чуть, — она показывает на цилиндрик, — поверни колесико.
Я киваю. Она уходит. Я откидываюсь на подушку. Закрываю глаза. Мне нужно о многом подумать.
И снова будто чужой голос в голове сообщает мне:
«Прежде, чем вырыть яму, сначала распили эти чертовы решетки».