Часть 91
XV
Вечер тянулся долго, казался бесконечным. Панна Рита металась меж комнатой княгини и своей, где сидел Трестка. Тихий шум ветра в парке, малейший скрип снега у крыльца - все заставляло насторожиться особняк. Майората ждали с нетерпением, но проходили часы, а его все не было...
Старые часы в столовой отбивали четверти часа, вызванивали мелодии каждый час. Слуги бродили по коридорам, таинственно перешептывались. Раскрасневшаяся панна Рита то и дело выглядывала в окно. Валил снегопад, словно хотел покрыть своим мягким белым, холодным плащом все Обронное с его парком, особняком и горсточкой печальных, угнетаемых ожиданием людей.
В комнату, где сидели Рита и Трестка, вновь вошла княгиня:
- Вальдемара все нет?
- Нет, тетя, но вот-вот приедет, лучше бы вам лечь...
- Не могу лежать... На дворе метет, правда?
- Да, тетя.
Княгиня уселась на канапе, переплела пальцы на коленях и застыла, понурив голову.
Взгляд ее блуждал по комнате, губы беззвучно шептали молитву. Она никого не замечала вокруг.
Панна Рита не могла найти себе места, не знала, что ей делать. Трестка с таким вниманием разглядывал цветы в вазах, словно видел их впервые в жизни. Временами он неуверенно посматривал на княгиню. Наконец, укрываясь за пышным букетом, черкнул что-то в блокноте и сунул вырванную страничку в руку проходящей мимо Рите. Она прочитала: «Этюд к скульптуре: мать взбунтовавшихся Гракхов».[95]
Рита, пожав плечами, уничтожающе глянула на него.
Шли минуты. Вдруг дверь отворилась, вбежала служанка, за ней ворвался лакей. Не замечая княгини, оба наперебой доложили Рите:
- Нету пана майората в Глембовичах! Кучер вернулся! Говорит, пан уже уехал на станцию...
Пораженная княгиня вскочила:
- Что? Уехал?!
Панна Рита и Трестка ужаснулись, увидя ее лицо. Побледневшие служанка и лакей попятились...
- Когда он уехал? - вскрикнула княгиня.
- Пани княгиня... кучер говорит, что еще днем... - пробормотал лакей.
- Боже! Боже! - воскликнула княгиня. Рита обернулась к Трестке:
- Пошлите людей на станции Рудову и Тренбу. Он на какой-то из двух... Скорее!
Трестка выбежал из комнаты, увлекая за собой слуг.
- Несчастье! Какое несчастье! - стонала княгиня. - Уехал! Уехал к ней! Отказался от меня! Боже, я во всем виновата...
Панна Рита с пани Добжинськой едва успокоили ее. Однако старушка впала в оцепенение, сидела, как мертвая. Она молча, без сопротивления позволила снять с себя платье, но в постель ни за что не хотела ложиться. Странные искры зажигались в ее черных глазах, губы кривились от боли, лицо конвульсивно подрагивало. Она дала знак панне Рите и Добжиньской, чтобы они оставили ее.
- Кого вы послали? - спросила Рита у Трестки.
- В Рудову - вашего конюха и кучера, а в Тренбу - моего лакея и кучера.
- Боже, что будет, если они его не застанут!
- Они должны успеть. Поезд отходит от обеих станций поздней ночью. Если он поехал еще днем - значит, направился не на станцию, а в Слодковцы, а уж потом оттуда поедет в Рудову. Но почему он так спешит, что случилось?
- Спешит! Он ждал два месяца! Боже, какой удар для тети! Она и слышать не хотела о Стефе, а он поехал без ее благословения...
- А вернется уже после свадьбы, у него все идет быстро, - заметил Трестка.
- Ох! Этого я больше всего и боюсь! Его порывистости! Без благословения княгини Стефа не согласится, а майорат потерял всякое терпение...
- Не украдет же он ее! Не те времена.
- Но он в ярости может сделать что-нибудь, что убьет княгиню, Езус-Мария! Он страшен в гневе!
- Да, но великолепно умеет сдерживать себя.
- Меня утешает лишь, что он очень любит княгиню. Но в случае долгого ее сопротивления любовь к Стефе сделает его безумцем...
Панна Рита стала тихонько молиться.
Страх вползал в особняк, проникая даже в сердца слуг.
Часы пробили два часа ночи, когда панна Шелижанская увидела наконец среди метели черные очертания санок, подкативших к крыльцу. Тихонько прозвенели колокольчики, и санки остановились перед входом.
- Приехал! - крикнула Рита и стремглав бросилась вниз по лестнице. Следом понесся Трестка.
В сенях камердинер помогал Вальдемару снять заснеженную бобровую шубу.
- Что случилось? - спросил Вальдемар, молча им поклонившись. - Все какие-то перепуганные, словно только что с похорон... Гонец сказал, что бабушка здорова.
- Она непременно хотела вас видеть, - сказала панна Рита. - Она вся изнервничалась, совсем ослабла...
- Вас очень долго не было, - добавил Трестка.
- Долго... Я еду с Рудовы. Гонец меня вытащил из вагона. Я спешил, как мог, но в такую метель лошадям трудно. Проклятая погода!
- Я пойду, скажу тете, что вы приехали, - сказала панна Рита.
- Я иду с вами.
Княгиня сидела в кресле в своей спальне, недалеко от постели. На ней был белый фланелевый халат, украшенный дорогими кружевами. В этой одежде, с бледным лицом и горящими глазами, в белой кружевной шапочке на седых волосах, она была красива и казалась ожившим старинным портретом. Темные обои, золотая инкрустация потолка, тяжелый дамастовый полог кровати из эбенового дерева - все это в сиянии висячей лампы выглядело величественно, создавая великолепный фон для гордо выпрямившейся фигуры княгини. Рядом с ней стоял резной столик, на котором лежала открытая Библия.
Панна Рита вошла, склонилась к старушке и шепнула:
- Тетя, приехал майорат... Можно ему войти? Румянец вспыхнул на бледном лице княгини:
- Приехал? Уже?
Она обвела вокруг взглядом и откинулась в кресле:
- Где Вальдемар?
- Рядом, в салоне.
В глазах княгини зажглась непреклонная решимость, и она громко сказала:
- Пусть войдет.
Выскочив в салон, панна Рита схватила Вальдемара за руку:
- Идите, но... будьте с ней осторожнее. Она так расстроена и слаба...
- Будьте спокойны.
Вальдемар вошел в спальню и сердечно расцеловал руки княгини.
Она смотрела ему в глаза с немым вопросом, величественная, гордая. Казалось: ее черные глаза проникают в глубины души внука, словно пытаясь выведать, что там скрыто. Она сжала руку Вальдемара белыми пальцами - на одном, словно зеленая звезда, светился изумруд.
Он сел с ней рядом, принужденно улыбнулся и спросил:
- Бабушка, почему ты так на меня смотришь?
- Хочу увидеть в тебе перемены, - прошептала княгиня.
- Перемены? Во мне?
- Да, я хотела бы видеть тебя изменившимся, - сказала она настойчиво.
Вальдемар понял.
- Нет, бабушка, я так легко не меняюсь, я человек решительный, - ответил он исполненным силы голосом и гордо поднял голову.
Княгиня выпустила его руку:
- Значит, ты по-прежнему упорствуешь?
Глаза ее дико блеснули. Вальдемар спокойно выдержал этот взгляд.
- Да, бабушка.
- Значит, ничто... ничто не способно повлиять на твое решение? Ничто не заставит тебя изменить твои... чувства?
- Решение мое твердое, а о смене чувств и говорить не стоит...
- Значит, ничто на свете...
- Ничто, милая бабушка. Я так решил. И так должно быть. И тебе придется с этим примириться. Я прошу тебя об этом, твой единственный внук, твой Вальди, прошу от всего сердца. Я люблю Стефу больше жизни, и она меня любит. И я ее не подведу - даже если придется вырвать сердце из груди. Сегодня я направлялся в Ручаев, долго ждал, но больше терпеть не могу. Еще минута - и мы бы уже не увиделись. Бабушка, ты суровая, неумолимая, но я питаю к тебе сыновние чувства. Они-то меня и удержали от решающего шага. Я знаю, Стефа не пошла бы за меня без твоего позволения, но я сумел бы ее убедить. Боже, так она тонка и деликатна! На письма мои она отвечала крайне сдержанно. Свою любовь она хотела бы укрыть так глубоко в глубине сердца, чтобы никто не дознался...
- Ты переписываешься с ней?
- Я отправил ей два письма. Она ответила только раз - и, повторяю, в словах ее звучали глубокие чувства, но скованные некими удилами, которые калечат ее чистую любовь, такую искреннюю, такую святую!
***
95
Братья Гай и Тиберий - лидеры в Древнем Риме, начали вооруженную борьбу с правительством и были убиты.