Часть 72
- Что же это, как все случилось? - спрашивал он себя.
Солнце зашло, в библиотеке воцарился мрак, серые тени заскользили по остекленным шкафам, проникая в каждый уголок, помогая тьме сгуститься. Вальдемар встал, прошелся взад-вперед, позвонил. Камердинер вошел бесшумно, как дух.
- Свет! - коротко бросил майорат.
Анджей нажал кнопки выключателей. Хрустальный абажур под потолком вспыхнул мириадом радужных огней.
«Я это и сам мог сделать, - подумал майорат, когда камердинер вышел. - Что он подумает, видя меня таким?»
Он перешел в читальню и поднял крышку фортепиано. Блеснули слоновой костью и палисандром клавиши. Вальдемар взял несколько аккордов. Зазвучала его любимая соната Бетховена, которую когда-то играла Стефа. Вальдемар убрал руки с клавиш и повернулся на вертящемся табурете, глядя в сторону салона. Окинул все вокруг ироничным взглядом и подумал: «Придется ли вся эта оправа Стефе по вкусу?»
Он зажмурил глаза, вызывая в памяти прекрасный образ: Стефа сидит за фортепиано, играет его любимую сонату, она в элегантном платье для визитов... нет, лучше - в повседневном. Ее волосы зачесаны вверх, ее нежный профиль... А он, откинувшись на канапе, смотрит на нее - на свою жену. И они счастливы. Она любит его. Он окружает ее любовью и пышностью, на какую только способны его миллионы.
- Стефа - моя жена? У меня будет жена!
Вальдемар не в силах оторваться от вставшей перед его взором картины, вновь и вновь вспоминает Стефу:
- Как она молода! На двенадцать лет моложе меня, ей едва пошел двадцать первый... Но что скажет моя семья, мой круг?
Вальдемар резко поднялся и захлопнул фортепиано. Громко произнес вслух:
- Главное - что я сам думаю!
- Но имеешь ли ты право? - что-то шепнуло ему, словно дух-опекун замка.
Вальдемар остановился посреди комнаты:
- Что? Я сам создаю для себя права!
Но дух зашептал вновь:
- Последние хозяйки этого замка были княгинями из известнейших фамилий... Была даже герцогиня...
- А она будет моим счастьем, - твердо ответил Вальдемар.
Он быстро зашагал в глубь замка, зажигая электричество везде, где проходил, в каждом зале, каждой комнате, в каждом коридоре.
Замок погрузился в ослепительное сияние. Майорат, миновав картинную галерею, вошел в зал фамильных портретов. Доселе темный и угрюмый, он озарился вдруг светом жирандолей. Портреты ожили, мертвые лица воскресли. Пурпур и золото, вырезы женских платьев исполнились живых красок.
Вальдемар устраивал смотр своим пращурам.
Он заглядывал в грозные, дышавшие могуществом лица известнейших его предков. Читал титулы и громкие имена женщин, ставших их супругами. Переходил от портрета к портрету - но нигде не находил счастья в лицах, скорее уж угрюмых. Дольше остальных задержался перед портретом прадедушки Анджея, генерала, женившегося на графине Эстергази. Выразительное, породистое лицо - но сколь драматичные воспоминания искажают его черты... В глазах сквозит апатия. Вальдемар усмехнулся и насмешливо прошептал:
- Быть может, его рисовали в то время, когда он вынужден был развестись с женой, славившейся красотой, богатством и родственными связями...
Портрет отца. Та же печаль на лице, тот же равнодушный взгляд.
Мать, очень похожая на княгиню Подгорецкую, красивая и молодая. Ни следа счастья на лице.
Вальдемар обошел весь зал. Возбуждение охватило его, ироническая усмешка крепла на губах. Наконец он остановился перед портретом бабушки. Смотрел на него долго, внимательно.
- И здесь то же самое, - шепнул он, присаживаясь ощупью на канапе.
Он видел глаза, проникнутые трагизмом и печалью, фигуру, словно согнувшуюся под тяжестью переживаний. Печаль сквозила в любой детали, даже, казалось, в фалдах тяжелого платья. Вальдемар сидел, погруженный в задумчивость. Внезапно встал, огляделся вокруг и произнес громко, с горечью:
- Титулы, положение, связи, миллионы..., но где же счастье? Нигде я не вижу счастья...
Горько рассмеявшись и пожав плечами, он продолжал:
- Нет счастья в истории нашего рода...
Портрет Габриэлы Михоровской в натуральную величину висел у самой двери, по обеим сторонам от него ниспадали с потолка тяжелые бархатные портьеры. Вальдемар поднял ту, что слева. Увидел пустое место на выложенной дубовыми панелями стене. Не опуская портьеру, посмотрел направо от портрета и подумал: «Там - место для дедушки Мачея, ну, а здесь для кого?»
Гладкая, поблескивающая дубовая панель показалась ему загадкой - но он не понимал, отчего его охватило легкое, как тень, чувство тревоги. Странным непокоем веяло от пустой стены, и это чувство полегоньку вкрадывалось в душу...
Майорат затрепетал и, хмуря брови, спросил сам себя:
- Что это еще такое?
Решительным жестом опустил портьеру. Уселся на канапе и сжал ладонями виски: «Я чертовски нервничаю, чертовски!»
Во время своего долгого отсутствия в Слодковицах он тосковал по Стефе, потом ненадолго увидел ее, они вновь расстались, и тоска снова крепла, не давая ему покоя.
Вернувшись в кабинет, он нашел на столе адресованное ему письмо от Люции Эльзоновской.
Быстро разорвал конверт.
Девочка писала:
«Приезжай, Вальди, если хочешь увидеть Стефу, она возвращается завтра утром. Я бы очень хотела поехать ее встречать, только боюсь маму. Никто не знает, что я тебе пишу. Хотела позвонить, но ты сам знаешь, телефон стоит близко от маминой комнаты. Не идти же мне было во флигель к Клечу. Наш милый Яцентий помог мне найти человека, который доставит письмо. Приезжай обязательно, Люция».
Кровь бросилась Вальдемару в лицо: «Возвращается! Она возвращается!»
Дикая, безумная радость охватила его. Майорат схватил колокольчик и затряс им.
- Кто принес это письмо? - неестественным голосом спросил он вошедшего лакея.
- Павел, конюх из Слодковиц, четверть часа назад. Я не посмел беспокоить пана, оставил письмо на бюро...
- Плохо. Иногда письма бывают срочными... Посланец ждет?
- Он уже уехал. Очень спешил. Паненка не приказывала дожидаться ответа...
- Хорошо, иди.
Анджей направился к двери.
- Подожди! Который час?
- Половина восьмого.
- Отлично! Пусть Бруно немедленно запрягает серых в большую карету на полозьях. На козлы - Юра. Приготовьте для меня все необходимое, я выезжаю.
Анджей вылетел из кабинета. В голосе хозяина он расслышал некие нотки, которые его встревожили и обеспокоили.
Кто-то постучал в дверь.
- Можно! Вошел дворецкий.
- Что вам угодно?
Старик согнулся в учтивом поклоне.
- Простите, что осмелюсь беспокоить, но я узнал, что пан майорат уезжает..., а через два дня в замке должен состояться званый обед в честь победы пана на выборах. Будут ли какие-нибудь указания на этот счет?
- Нет, завтра я вернусь, - сказал Вальдемар нетерпеливо. - Делайте все, как было намечено. Гостей будет много... но, кроме обеда, никаких развлечений!
Дворецкий поклонился и вышел.
Вальдемар вновь принялся расхаживать по комнате. Тысячи мыслей шумели у него в голове, чувства раздирали грудь. Он столь был потрясен последней беседой с собственными душой и совестью, столь взволнован, что, казалось, ощущал и слышал каждую капельку своей крови, спешившую по венам в мозг и всплывавшую туда жаркой, пылающей, словно бы каплей огня. Все колебания, метания, думы, пережитые им в последние часы, теперь стали четкими, ясными. Теперь он совершенно точно знал, к чему стремится и жаждет, знал, что идет верным путем. Больше он не станет колебаться. Прибавит энергии.