Часть 70
Ребят у меня наконец-то появилось время! Сначала были хвосты в учёбе ,которые нужно было убирать, потом плохое настроение и два дня я "сидела" над геометрией, далее из-за каникул увеличилось число тренировок .Поэтому будет сегодня больше глав)
************************************
Пани Рудецкая поднесла к глазам платок.
Стефа, прильнувшая к ее коленям, вся содрогалась.
- Мама, отчего вы не вызвали меня раньше?
- Не успели, детка, все произошло так быстро... Пани Рудецкая гладила Стефу по голове, сквозь слезы глядя на ее сломленную печалью фигурку. Прижав ее к себе, спросила тихо:
- Стенечка, дитя мое, будь со мной откровенной и скажи правду: ты... любишь майората?
Девушка заплакала громче:
- Да... да!
- Как она угадала, как поняла все! - шепнула пани Рудецкая. - О, мама... Стеня, ты должна уехать оттуда.
- Я уеду, мамочка, вернусь к вам, но мне так тяжко...
Рудецкие задержали у себя дочку на две недели - она была очень расстроена, и родители опасались за ее здоровье. Мать старалась держаться с ней как можно ласковее. Отец не уступал ей в заботах о дочке, и Стефа понемногу приходила в себя, успокаивалась, начинала тосковать по Слодковицам. Она упорно прогоняла любые мысли о Вальдемаре, но напрасно: он стоял у нее перед глазами, красивый, изящный победитель. Такой, каким был некогда Мачей. Но Вальдемар был более ироничен и обладал несравнимо большей силой воли, несгибаемым характером и гораздо меньше верил в людей...
- А как бы поступил он?
Она пыталась заглушить тоску, но не могла. Она уже успела привыкнуть к иной жизни, в роскоши. Легко жить без роскоши и комфорта, если не довелось никогда его испытать - а вот отвыкать тяжелее... Хотя Стефа и не показывала этого, чего-то ей не хватало. Игры с восьмилетней Зосей не могли теперь ее развеселить, как встарь. Брат Юрек, веселый четырнадцатилетний сорванец, учившийся у жившего в Ручаеве домашнего учителя, теперь попросту раздражал Стефу своим буйным весельем. Девушка сама себя не узнавала: год назад и. она носилась с братом и сестренкой по всему дому, играя в лошадки и производя еще больше шума. Теперь же Зоська поглядывала на нее словно бы с большим уважением и даже не без опасений. Не таскала ее запросто за платье, как раньше. Но Стефа все же ласкала ее по-прежнему, и малышка недоумевала:
- А почему Юрек говорит, что Стефа изменилась? Юрек врет! Стефа такая же самая. - И тут же добавляла, сделав серьезную мордашку: - Стеня, расскажи мне о Люци, я ее так люблю!
И начинались рассказы, которые очень любила и сама Стефа - потому что они возвращали ее в Слодковцы.
С Юреком обстояло труднее. Он обиженно косился на старшую сестру, повторяя всем и каждому:
- Стенька теперь - совсем взрослая панна. Даже в лошадки не хочет поиграть, все думает и думает. Ей бы уж пора носить платье со шлейфом, как у взрослых дам!
Стефа, однако, покорила его рассказом о глембовических конюшнях, псарне и зверинце, но с тех пор не знала покоя - Юрек то и дело домогался подробностей. Однажды на уроке он спросил учителя, молодого студента-юриста, большого демократа:
- Вам нравится Стефа?
- Очень красивая панна и очень милая.
- Эге! Вы так говорите, потому что она моя сестра. А вы вот скажите честно, как коллеге по учебе...
- Я и говорю честно: она красивая и милая, вот только... большая дама.
У Юрека широко открылись и глаза, и рот:
- Как это? Стенька - и вдруг большая дама?
- Тебе этого пока что не понять. Панна Стефания проникнута аристократизмом. Пока что ее не успели изменить, она симпатичная и совсем не чванная... но, это пройдет. Они ее переделают на свой манер.
Юрек обиделся за сестру:
- Да ничего подобного! Стефа всегда будет нашей, а не какой-то там аристократкой! Жалко, что она теперь такая серьезная..., но это все из-за бабушкиной смерти. Она потом исправится. - Он подумал и спросил: - А разве аристократия - это что-то плохое?
Студент пренебрежительно скривился:
- От этих напыщенных глупцов - никакой пользы обществу. Сущие нули! Но ты этого, повторяю, пока что не поймешь.
- Но таких коней, как в Слодковицах и Глембовичах, даже у нас нет. Уж я-то знаю, Стенька рассказывала. А какие там звери, какие псы! И самый красивый - большой дог Пандур, он от майората ни на шаг не отходит. Вы его сами видели на фотографии.
Студент пожал плечами. Он не любил, когда кто-нибудь поминал при нем Глембовичи, ибо знакомый ему понаслышке майорат неким странным образом опровергал или искажал его излюбленные теории об аристократии, был словно бы исключением из правил, а будущий адвокат терпеть не мог исключений из правил...
За Стефой внимательно наблюдал и Нарницкий. Из нескольких разговоров с ней он заключил, что она отнюдь не равнодушна к майорату Михоровскому, и это его раздражало. Он никак не мог догадаться, отвечают ли Стефе в Глембовичах взаимностью.
Однако он недолго пребывал в неведении. Неким ключиком к загадке стали для него глембовические фотографии. Он понимал, что такая Стефа может нравиться и ей грозит опасность со стороны майората, особенно если он заметит ее расположение к себе. Однако Нарницкий не знал о подробностях печальной истории покойной своей тетки Рембовской - только смутные предания, бытовавшие в семье. Он не ведал о самом важном, об удивительном стечении обстоятельств - о злом роке, нависшем сейчас над Стефой. Не понимал, что с ней происходит. И не хотел верить, что Стефа любит без взаимности, имея к тому не одно доказательство.
Нарницкий окружил Стефу ненавязчивым вниманием, намереваясь как можно дольше задержать ее в Ручаеве. Он не навязывал ей, но постоянно находился рядом. Как-то он попросил у нее фотографии из Глембовичей. Стефа разложила на столе большие картоны паспарту и смотрела на них с таким любопытством, словно видела впервые. Нарницкий внимательно посмотрел на нее и спросил:
- Кузина, вас кто-нибудь расставлял по местам? - он показывал на группу в маскарадных костюмах.
- Конечно, фотограф.
- Майорат не похож на человека, которого кто-то уместил на указанном месте.
- Да, он сам потом подошел.
- Так и чувствуется.
- Он тебе нравится? - спросила Стефа с совершенно равнодушным выражением лица.
- Кто, майорат?
- Ну да...
Нарницкий хотел было сказать: «Надутый щеголь!», но вовремя сообразил, что это будет чересчур бросающейся в глаза ложью и Стефа угадает его побуждение. Выражать таким образом ревность показалось ему чересчур низким, и Нарницкий ответил искренне:
- Симпатичный и очень элегантный, к тому же в нем чувствуется поистине светский человек.
Стефа глянула на кузена с благодарностью:
- Да, ты хорошо сказал. Он именно таков. Нарницкий, заметивший ее внезапное оживление, продолжал, не спуская с нее глаз:
- У него умное лицо, в нем чувствуется энергия. Такие люди смело идут к цели, сметая любые препятствия - и оттого опасны... А прошлое майората, не столь уж далекое, было весьма бурным...
- Зачем ты мне это говоришь? - тихо спросила Стефа.
Нарницкий пожал плечами:
- Я говорю не о конкретном человеке, а о типичном характере, свойственном людям определенного склада. Могу добавить разве, что люди с такой энергией и прошлым, особенно обладающие вдобавок миллионами, не выбирают средства, чтобы удовлетворить свои капризы, пусть даже минутные. А если он светский человек до мозга костей - тем хуже. Этакий бархатный плащик, скрывающий феодала - ибо у него есть эти черты - и помогающий ему претворять в жизнь свои фантазии.
- Ты не должен, не зная его, говорить о нем столь уверенно.
- Я неправ? Характер у него иной?
- Нет, характер его ты угадал верно..., но плохо о нем думаешь.
- Извини, кузина! Но уж если у меня нет оснований судить о нем уверенно, ты тоже не можешь за него ручаться.
- Я его знаю лучше.
- По светским салонам! Как большого пана, светского человека, спортсмена, интересного собеседника, танцора. Но это ничего не доказывает. Это-то и есть тот бархатный плащик...
Глаза Стефы сверкнули:
- Я еще знаю его как подлинного гражданина, хозяина больших поместий, настоящего патриота и... весьма культурного человека. Он исключительно умен и придерживается крайне либеральных взглядов.
Нарницкий искоса поглядывал на воодушевившуюся Стефу. Губы его дрожали от подавляемого гнева.