XXS

Пятница, 4 декабря 1998

Я обжилась и чувствую себя здесь достаточно хорошо. У меня появилось чувство безопасности, надежности, я вижу, что обо мне здесь заботятся и мной интересуются. Теперь уже я томно знаю, кто мне нравится, а кто нет. Янос мой самый лю­бимый воспитатель. Если он здесь, то день удал­ся. С ним я могу поговорить обо всем как с нормальным человеком, может быть потому, что из воспитателей он самый младший. У него есть ма­ленький сын, наверное очень хорошенький! Наде­юсь, малыш никогда не станет похожим на этого монстра Консти. Очень опасно, если Янос чем-то недоволен, поэтому я стараюсь не портить ему на­строение. Когда, например недоволен Луис, то это не так страшно, можно перетерпеть.

Но меньше всего мне мешает плохое настроение Эрвина. Здесь я могу только посмеяться. Битых шестнадцать лет он был офицером Бундесвера, а полгода назад при­строился у нас воспитателем. Эта профессия со­всем не для него. Мне его даже немного жалко, по­тому что никто не воспринимает такого воспитате­ля всерьез.

Адела очень симпатичная, но у нее нет ника­кого влияния. Скажет что-нибудь, и все идут де­лать по-своему. Время от времени мы хихикаем над ее перекрученными шерстяными колготками.

А вот Карлотту я ненавижу. Нет, неправильно, я ее не ненавижу, я ее боюсь. Все дело в том, что просчитать ее поступки невозможно. Не далее как позавчера мне пришлось объяснять ей, поче­му я не причесала волосы щеткой. А ведь я так долго их причесывала (правда, расческой)! Но она-то настаивала, чтобы я объяснила, почему не сделала этого щеткой.

Если не приходит в го­лову какое-нибудь устраивающее ее объяснение: «Когда у меня разлад во внутреннем мире, я тут же перестаю уделять самой себе достаточно вни­мания я знаю, что так делать нельзя, но для это­го мне следует больше говорить о своих чувствах», тогда тебя целыми днями и неделями будут выставлять на всеобщее обозрение и сво­дить с ума. Кроме того, Карлотта умеет орать так, что волосы встают дыбом, а кожа покрывается мурашками.

Я сразу же заметила, что ответные вопли не помогут. Здесь требуется уважение и покорность. А толстой Кати здесь больше нет. Как-то ночью она разрезала себе руки так глубоко, что ей при­шлось накладывать швы в больнице. Прощаясь, она ухмылялась. Как мало люди интересовались ее жизнью, если она пытается обратить на себя внимание таким вот способом!

Мне стало ее жал­ко, хотя раньше я относилась к ней с презрением. А теперь она сидит в закрытой психушке, и никто точно не знает, выйдет ли она оттуда вообще. На­деюсь, когда-нибудь до нее дойдет, что презрение сильнее жалости. На самом деле никто не понима­ет, на кой ляд ей заниматься подобным дерьмом. В коммуне о ней заботились так, как никто в жиз­ни никогда не заботился, но почему она должна всегда стоять во главе угла?

Такой же вопрос я задаю себе насчет Франки и Елены. В то время как Франка всего-навсего жалкая приспешница, Елена действительно прос­то дубина. Она из того района Мюнхена, откуда появляются все эти драчуны и пролетарии. Весь воротник ее засаленной куртки «Хелли Хансен» измазан косметикой, кольца в ушах такие огром­ные, что моя рука может пройти в них дважды. Как я ненавижу таких баб! Но Елену я ненавижу не потому, что у нее отстойный вид а потому что она лицемерная, коварная сволочь. Она ворует. Обворовывает каждого, кто встретится на ее пути. И открещивается до тех пор, пока ее не поймают за руку.

Меня насчет нее предупреждали, но я не верила, пока не испытала на собственной шкуре. Это было как-то в понедельник утром. Я зашла в ванную, мне нужно было торопиться на элект­ричку. Припудрила носик, провела под мышками дезодорантом, слегка взбила волосы и ушла. Око­ло полудня вернулась домой. Дезодорант и пудра исчезли.

Я часто бываю рассеянной. Поэтому сначала ничего не заподозрила и подумала, что все оты­щется само собой. Но ни фига. Все как корова языком слизнула. Я спустилась вниз и спроси­ла Франку, не могу ли я в ее ванной, которую она делит с Еленой, посмотреть свои вещи. Я вошла в ванную, пощупала карман Елениного халата, ви­севшего на двери, и вытащила свою собственную пудреницу. Дезодорант я так и не нашла.

Конечно, воспитатели обо всем узнали, не в по­следнюю очередь потому, что я этого хотела. Еле­на не только меня обворовала: пропало два сви­тера, брюки, щеточка для ресниц четыре диска, лак для ногтей и 300 марок. Она все отрицала, ре­вела белугой и говорила, что подло навешивать на нее всех собак только потому, что она когда-то что-то у кого-то взяла. На следующий день я обнаружила свой дезодорант в сумке, с которой она каждый день ходит на работу. Это был несомнен­но мой дезодорант, потому что мы с Вивиан при­выкли подписывать свои вещи толстым черным маркером. И все равно Елена его умыкнула.

Мы с Вивиан живем душа в душу. И болезнь у нас одинаковая. Если и ссоримся, то только по пустякам. Чаще всего по абсолютной ерунде. По­тому что как только речь заходит о нашей болез­ни, тут мы ненавидим друг друга до смерти. Сле­дим друг за другом и худеем. Старая игра началась снова. Сегодня я вешу 56,2 килограмма, а стоит мне только проморгать, как потеряю еще кило­граммов десять, и тогда меня снова затянет знако­мая трясина. Меня уже давно не рвало. Не знаю почему, ведь у меня есть Вивиан, которая своей мерзкой рвотой все больше подвигает меня к то­му, чтобы сокращать, сокращать - мою еду, мой вес и таким образом мою жажду жизни. Бывают ситуации, когда я ненавижу ее так, что могла бы убить, а в следующую минуту люблю ее больше всех на свете, просто потому, что она такая же, как я, потому, что она меня понимает и чувствуем мы одинаково, просто потому, что она чертовски симпатичная девчонка, которую я гото­ва бы тискать целыми часами.

С занятиями все хорошо. И я снова не пони­маю почему. Я ведь ничего не учу! Делаю вид, что занимаюсь, пока время самоподготовки не закончится. Кроме тех дней, когда за нами не наблюда­ют, тогда на повестке дня оказываются совсем другие дела.

Суббота, 19 декабря 1998

Теперь я уже по-настоящему рада, что попала сюда. У меня снова появилась перспектива. В определенном смысле мне дали тут пинком под зад, и это явилось стартом для новой жизни.

Что на меня давит, так это моя зависимость. Я на самом деле зависима от противных таблеток. От химических таблеток, которые должна глотать день за днем. Под надзором. С тех пор как я вто­рой раз побывала в психушке, мне нужно снова принимать антидепрессанты. Маленькие красно-белые капсулы, которые притупляют все ощуще­ния. Если я их принимаю, я сплю, ни разу не проснувшись и не видя глупых снов. Если я их принимаю, я уравновешенна и у меня не скачет настроение. Но меня ими перекормили. В послед­ние недели я всё воспринимала только головой, но ничего не чувствовала. Сказала об этом Рафа­элю, и он перевел меня на другие медикаменты. И мое настроение пошло резко вниз, до такой степени, что как-то ночью я проснулась с одним единственным желанием умереть.

Я падала в глубокую черную дыру. Внизу было так темно, что без Рафаэля я бы оттуда не выбралась. В кон­це концов он признался, что мне дали плацебо, только чтобы убедиться, что у меня на самом деле депрессия. Да, она, теперь я уверена в этом на сто процентов. И причем, видимо, не простая, а сезон­ная. Значит, таблетки нужно глотать каждую зиму. Я расстроилась: мне бы так хотелось просто лечь в кровать и спать, не вскакивая в ужасе ровно через три минуты - черт побери, я забыла эти идиотские таблетки, скорее!

Поскольку лекарства очень сильные, первые два часа в школе со мной невозможно разговари­вать. Поэтому Янос уже написал учителям письмо. Господи, как все это противно!

Понедельник, 21 декабря 1998

Сегодня в общине проводили большой празд­ник посвященный Рождеству. Здесь бывает аж два праздника: в одном принимают участие все воспи­татели и воспитанники, и второй для тех, кто не уезжает на Рождество к родителям.

Когда человек достаточно зрел и разумен, он может переселиться в группу живущих отдельно. Такая группа для девушек есть прямо здесь, в М. и есть группа для парней в К., в паре километров отсюда. В восемнадцать лет можно переехать в од­ну из расположенных в К. квартир. Сегодня на праздник пришли все эти люди из групп и квартир.

Елка стоит в гостиной около камина. Она ги­гантская. Нас собралось около сорока человек. Норберт нарядился Дедом Морозом. Он сел в боль­шое красное кожаное кресло и стал читать нам стихи. Но не какие-то там стишата, а вирши соб­ственного сочинения, написанные специально для нас. Для меня он сочинил вот что:

Да, да, дорогая София, Всем известно, какая ты милая. Но если она ест то, что не хочет. Никто во всем доме не захохочет. По ночам не любит спать, На учебу ей чихать. Мы еще услышим о Софии, для парней всех очень милой.

Мысль приятная, исполнение слабое, но мне показалось, что надо мной издеваются. Особенно меня взволновали слова насчет учебы. Рафаэль и воспитатели считают меня очень способной и утверждают, что я могу учиться намного лучше, чем сейчас. Почему они никак не успокоятся и не хотят принять меня такой, какая я есть? В данный мо­мент я вполне довольна своими школьными успе­хами. Конечно, не считая бухучета. А мне все вре­мя говорят, что я не стараюсь. Как это действует на нервы! Но я улыбнулась Деду Морозу (или Санта- Клаусу, как он там правильно называется, не знаю), как и все остальные.

Каждый из воспитанников прослушал посвя­щенное ему стихотворение. А потом нам разреши­ли открыть наши подарки. Я получила то, что хоте­ла: новый плеер и диск. А потом мы праздновали так, как здесь понимают празднование. Кто-то за­водил допотопные шлягеры, все подпевали и тан­цевали. Я всегда это ненавидела. И никогда вот так просто не танцевала. Разве что только в пьяном виде. Сегодня я была трезвой, а Рафаэль пригласил меня под песню «Красотка». Он прокружил меня по всей комнате. Мне это доставило настоящее удовольствие, и неожиданно в животе появилось странное ощущение. Как будто мне кто-то шепчет: «София, хорошо, что ты сюда попала, ты одна из них!» Это было чувство сопричастности, оно охва­тило меня с такой силой, что я чуть не разревелась.

В своей семье я не испытала такого ощущения ни разу в жизни, а мы с друзьями, когда я еще жила в своей деревне; были не в состоянии испытывать подобные чувства, потому что были слишком измо­таны, затуманены и парализованы нашим бытом, окружением, событиями и простым банальным фактом, что мы бессильны перед теми, кто должен отвечать за все это дерьмо.

Короче говоря, я чувствовала себя такой нужной и уважаемой, что мне было как никогда.

Четверг, 24 декабря 1998 *

Сегодняшний Святой вечер нагнал на меня ужасную тоску. Почти все разъехались по домам. От огромной толпы, с которой мы праздновали в прошлую субботу, остались только мы с Вивиан, два парня из квартир, Фло, Эмилио и еще две де­вушки, живущие отдельно, Бибиана и Ванесса. Для меня вообще не было вопроса, ехать ли до­мой. Не исключено, что я бы заколола Гизелу, за­стрелила Константина, а Гуннара и Барбару засу­нула бы в стиральную машину. А если бы я столк­нулась с матерью, то я бы недолго думала тут же прыгнула бы следом за ними в то же самое приспособление для стирки белья.

Поэтому я осталась здесь. Карлотта и Эрвин, оба одинокие, должны были пожертвовать Святым вечером и праздновать вместе с нами. Настроение было поганое, потому что все думали одно и то же: «Дурацкий, ненужный семейный праздник. Бо­женька, сделай так, чтобы он поскорее закончил­ся!» Если мысли постоянно крутятся вокруг слов «семейный праздник», то нельзя быть уверенным, что не упадешь в глубокую яму. Во время Рождества опасность угодить в такую глупую дыру резко возрастает. Поэтому у всех плохое настроение.

Среда, 30 декабря 1998

Как спокойно, когда каникулы! Никто не при­стает ни с какой терапией! И в воскресный вечер и утром в понедельник нет этого стрессового со­стояния: что же я скажу, что же я скажу, что же я скажу... И каждый вечер понедельника и каждый вторник: надеюсь, сегодня не я окажусь «задни­цей», я же уверена, что когда-нибудь это кос­нется и меня. Все равно каждый раз кто-то дол­жен в этой роли выступить.

Большинство уже успели вернуться из дома, стало чуть оживленнее. Вивиан с самого Рождест­ва постоянно мается дурью. Так утверждают вое- питатели, и если учесть, как она вела себя вчера, то они, видимо, правы. Вчера мы снова поспорили из-за какой-то мелочи. Мы с Аделой сидёли в гос­тиной и болтали, когда Вивиан вышла из ванной со стеклянными глазами и бутылкой воды и про­шла мимо меня явно провоцируя. Мне хотелось ее ударить, так противно она себя вела. Адела ей так прямо и сказала, но почему-то это не произвело на Вивиан никакого впечатления. Воспитатели были на моей стороне, и это был мой маленький триумф, но она могла торжествовать еще больше: ее вытошнило, а меня нет! Этой ночью я спала в пустой кровати Кати, потому что больше не вы­ношу соседства Вивиан. Даже от одного ее ды­хания уже веет агрессией. Сегодня утром Янос разговаривал с нами целый час, и мы всё выясни­ли. Теперь я буду делить ванную с Валерией. С Ви­виан ничего не получается.