XXS

Вторник, 8 сентября 1998

Я хотела стать здоровой. Я на самом деле со­биралась это сделать. Кое-что за это время про­изошло: я снова была с Юлиусом. Я и правда навоображала себе, что люблю его, хотя он так ме­ня обидел! Но я худела все больше и больше, пока как-то в пятницу не потеряла сознание. Это было 29 мая, день, когда я «умерла». В больнице у меня остановилось дыхание, сердце перестало биться. Можно сказать, что я уже была мертва. Врачи сказали отцу, что скоро все будет конче­но. Собственно говоря, они меня уже списали со счетов, но я выжила благодаря их энергичным действиям и электрошоку, о котором знаю из телевизора.

И все равно я была мертва, в душе. Я весила всего 34,4 килограмма; единственное, что я ощу­щала, это мои кости. Каждое движение причиняло страшную боль, даже кровать казалась мне неве­роятно жесткой. Теперь все это похоже на страш­ный сон. А в то время я совершенно ничего не осо­знавала, только боль, и все. Две недели я была подсоединена к зонду. Искусственное питание. А 14 июня отец снова отвез меня в клинику.

И вся волынка началась по новой. Воспитате­ли те же самые. Да и лечащий врач тот же — док­тор Новак, Рубильник. Только пациенты другие.

И вот уже больше двенадцати недель я в пси­хушке. Но на этот раз потому, что хочу стать здо­ровой. Хотя это ужасно трудно! На моем отде­лении три пациентки с булимией и пять с анорексией. Так как у меня нет нормальной анорексии и нет нормальной булимии, а есть комбинация из того и другого, меня очень трудно отделить от этих истеричных гусынь. Игра та же самая: выигрыва­ет самый больной, самый худой, имеющий меньше всего шансов. Я хочу выздороветь и прямо так им и сказала. Поэтому проиграла сразу.

Признаюсь, что, когда меня выписывали, я не хотела быть здоровой. Потому что знала, что благодаря болезни получу больше внимания от отца. Но теперь мне понятно, что если буду вести себя как дома, то я разрушу в себе все, что не успе­ли разрушить мои родители. Недавно одна воспи­тательница сказала мне, что я неосознанно пыта­юсь заставить свою мать заботиться обо мне. По­этому я чуть не откинула копыта. Воспитательница права. Самое мерзкое, что моя мать не проявила ни малейшего интереса к тому, что я чуть не умерла. Она меня не навестила и даже не позвонила.

В конце июля я ездила с отцом на семейный праздник. Специально для этого мне дали свободный день и тетя пригласила нас в Мюнхен и настояла на том, чтобы, наконец, снова меня увидеть. В этот день я гадко себя чувствовала и физически, и психически. На этом празднике я сидела два ча­са подряд на белом кожаном диване и таращилась на стеклянную столешницу до тех пор, пока ко мне не подсела моя кузина Жасмин. Мы мало знакомы, хотя в детстве провели вместе довольно много времени, потому что, когда мама лежала в больни­це из-за своих межпозвоночных дисков, я полгода жила у тети. Уже тогда отец не был способен поза­ботиться обо мне, поэтому меня быстренько и под­кинули тете. Жасмин на год старше меня, учится в гимназии и с пяти лет играет на пианино. Играет прямо фантастически! А еще у нее длинные свет­лые волосы. В прошлом году у нее была конфир­мация, ведь она якобы верит в Бога.

В общем и целом она полная противополож­ность мне. Я всегда думала, что именно поэтому терпеть ее не могу. Но когда она сидела рядом и мы с ней разговаривали, я вдруг заметила, какая она милая. Показала мне старый альбом с фото­графиями, и мы смеялись сами над собой. Я в че­тыре года сижу в песочнице... А потом я обнару­жила открытку, к которой была приклеена моя карточка, где я новорожденная. Я перевернула и прочитала: «Это наша София Виктория! Разве не хороша? Теперь, когда она родилась, мы с Марлен так рады, хотя она, собственно говоря, внеплано­вый ребенок».

Почерк моего отца, Марлен — это мать. Значит, я внеплановый ребенок. Когда я сидела на кожа­ном диване рядом с Жасмин, я тысячу раз задала себе вопрос, почему они не захотели сделать аборт, мои проклятые родители. О матери я знаю, что она ходила на аборт в шестнадцать лет. Какая честь, меня она сохранила на несколько больший срок!

Наконец мы с Жасмин выяснили, что не выно­сили друг друга по одной и той же причине: ей все время рассказывали, как здорово я рисую, ка­кие у меня волшебные руки, которые способны создавать на бумаге великолепные картины. А мне капали на мозги, что Жасмин прекрасно играет на пианино. Моя пианинная карьера потерпела фиаско, точно так же, как и ее рисовальная. Поэтому мы должны были друг друга ненавидеть.

После того как я вернулась в клинику, было принято решение: никаких выпускных экзаменов. Я так хорошо училась в школе, а теперь нате вам! Перед каникулами я снова пошла на занятия к господину Бабалису. Он официально записал меня на повторный экзамен, это где-то в октябре. Те­перь я каждый день занимаюсь по полчаса мате­матикой и снова ничего не понимаю.

Воскресенье, 4 октября 1998

Завтра начинаются экзамены. В б часов 45 ми­нут цивилист Пьет отвезет меня в Мюнхен. Са­мое ужасное, что я не учила ничего, кроме мате­матики. А теперь я дрожу, потому что боюсь, что не справлюсь.

Четверг, 8 октября 1998

Сегодня мой шестнадцатый день рождения, и самый хороший из подарков я сделала себе са­ма. Я сдала экзамены: английский — отлично, физра — четыре, немецкий — четыре, теория тру­да — четыре, а математика — трояк. Но аттестат будет лучше, потому что во внимание принимают­ся текущие оценки, а там у меня по математике пя­терки. Так что всё совсем неплохо, если учесть, что я ничего не делала и к тому же пропустила школу. Во всем остальном день рождения был довольно скучный. Позвонил отец, а еще Амелия, Рамин, Фиона, Мирка, Никки и Даниэль.

Наконец снова появилась какая-то пер­спектива.

Рубильник и социальная педагогиня из кли­ники посоветовали мне не возвращаться домой, а переехать в так называемую коммуну. На самом- то деле это просто интернат. Таких интернатов много, но половина плохие. Они сказали, что нуж­но привыкнуть к-мысли, что к отцу я не вернусь. Сначала я была в шоке и сразу же отказалась. Мне нужно к друзьям, к Пикассо, в привычную обста­новку. Прошло несколько дней, и эта мысль стала мне нравиться наконец-то можно будет вы­браться из привычного болота. Мне стало ясно, что дома у меня практически нет шансов выздоро­веть и вести нормальную жизнь. Социальная педа­гогиня и Рубильник тут же всё уладили.

Уже почти неделю я вешу 66,8 килограмма. Наконец-то мне перестали ежедневно повышать количество калорий. Меня откормили как следу­ет, я стала просто жирной. По крайней мере, я это чувствую и уверена, что рои ощущения неда­леки от истины.

Как только отсюда выйду, я должна похудеть, это решено.

Вторник, 27 октября 1998

Боже мой, одни нервы! Как я волнуюсь! Сего­дня мы с социальной педагогиней ездили в М. Это крошечный пригород Мюнхена, в котором живут одни богачи. Здесь в качестве пробы я должна провести один день в коммуне. Снаружи дом как дом, такой же, как все. Мы припарковались и про­шли через деревянные ворота в маленький дво­рик. Из дома вышел мужчина среднего роста, на вид лет сорока, и крикнул нам, чтобы мы про­ходили. Потом уже другой мужчина, помоложе и очень симпатичный, две женщины очень строгого вида, социальная педагогиня и я расположились за столом для беседы. Женщин зовут Карлотта и Коринна. Итак, мы разговаривали. Говорили, ес­тественно, обо мне. Я рассказала правду. Соврала только один раз, когда меня спросили насчет нар­котиков. В клинике я тоже сказала, что никогда не имела дела с наркотиками, а так как я не курю, они мне сразу же поверили. Здесь я не была так уверена, что они приняли все на веру, но сделали вид, что вполне удовлетворены моим ответом, и начали задавать всякие глупые вопросы. Потом педагогиня поехала назад в клинику, а я осталась. Симпатичный мужчина провел меня по всему до­му. Зовут мужчину Янос.

Здесь действительно здорово. На первом эта­же кухня с огромным белым деревянным столом. Кухня, как и весь дом, обставлена вполне совре­менно. Рядом с кухней гостиная с камином, в ней много цветов и белое ковровое покрытие. Из гос­тиной можно попасть в комнату, где стоит телеви­зор, и в прихожую, куда выходит дверь жилой комнаты и прилегающей к ней ванной. Тут же сто- ит большой шкаф для белья и старый рояль. Че­рез комнату с телевизором, в которой несколь­ко огромных черных кожаных кресел, можно по­пасть в коридор, ведущий к лестнице в подвальное помещение. Там тоже комната с ванной, а еще бельевая и кабинет воспитателей. А если по ко­ридору пойти в противоположную сторону, то по другой лестнице снова попадешь наверх, к вход­ной двери. Через двор можно попасть ко второй входной двери, а оттуда снова в коридор, который ведет в еще одну прихожую. Там мужская ванная, две комнаты и винтовая лестница вниз, к еще двум комнатам и кладовой. Если не спускаться вниз, а пройти через прихожую, то тут же снова попадаешь на кухню. Пройдешь через кухню и вот она, гостиная; проходишь мимо большого стола  и вот кабинет самоподготовки.

Как это звучит: кабинет самоподготовки! Я не стала считать столы, только заметила, что их мно­го. (Наверняка один из них для меня!) Справа, сразу же за входной дверью, лестница, ведущая наверх. Там еще две комнаты, кухня и гостиная; там живут младшие, от семи до тринадцати лет.

Мне велели почистить картошку, чем я тут же и занялась, не выказав ни малейшего неудоволь­ствия. Мужчина, который встретил нас первым, представился как Норберт Бахман. Велел называть его на «ты», что далось мне с трудом, потому что в клинике я привыкла к обращению на «вы». Он показался милым и энергичным, в это время он готовил обед для тех, кто вот-вот вернется с занятий.

И вот они пришли. Все они были со мной чрез­вычайно милы, мы познакомились и поговорили о самых банальных вещах. На сегодняшний день здесь живет пять девушек и три парня. Я познако­милась со всеми, кроме одного парня, который как раз сейчас «сделал ноги». Вместе с еще одним, комната которого наверху. Там живут еще три пар­ня и одна девушка, которых я пока не видела.

Вечером я должна была принять участие в групповой беседе. Я ужасно волновалась, по­тому что никого не знала, мне казалось, что меня выставляют на всеобщее обозрение. Девять ре­бят, я десятая собрались в домике, похожем на бунгало, который стоит прямо за жилым здани­ем. Виесте с нами были Карлотта, Я нос, малень­кая хрупкая воспитательница по имени Адела, несколько своеобразный воспитатель Луис, стро­гого вида черноволосый мужчина Эрвин и высо­кий бородач с седыми волосами и большим жи­вотом, который оказался профессором, доктором медицины, дипломированным психологом Рафа­элем Расоули. В одной из комнат в квадрат сдви­нуто восемнадцать кресел, в середине маленький  деревянный стол с четырьмя свечками, каждая из которых обгорела в разной степени. Расоули тоже следует называть на «ты» и обращаться к нему по имени. Он предложил мне представить­ся. Как я ненавижу представляться! Но мне не оставалось ничего другого. «Меня зовут София, мне шестнадцать лет, еще совсем недавно я была в клинике, потому что у меня булимия и анорексия». Это моя стандартная фраза. Карлотта спро­сила, почему я не возвращаюсь в свою семью. Я не хотела рассказывать, помялась, а потом ска­зала: «Потому что у нас запутанные отношения с отцом, а мама...» Я не хотела этого говорить, особенно здесь. Но Рафаэль заявил: «Ты можешь говорить спокойно, здесь у всех такие же про­блемы».

С тех пор как я научилась разговаривать, мне постоянно внушали, что я никому не должна гово­рить о болезни моей матери. Я всегда должна была скрывать, что у меня такая мать, я стеснялась это­го. А теперь мне предложили высказаться в при­сутствии пятнадцати совершенно посторонних лю­дей. На самом деле это всего-навсего жалкие три слова, но они дались мне с большим трудом. На глаза навернулись слезы, и я прикусила губу, чтобы не разрыдаться. Я уставилась в пол и только через некоторое время произнесла: «Моя мать алкоголичка». Где-то когда-то я читала, что алкоголик очень долго не может признать, что он алкоголик. И я подумала, что мне нисколько не легче сказать такое о матери.

А потом Яуис отвез меня на вокзал. В элект­ричке мне показалось, что моя жизнь опять мо­жет пролететь мимо меня. Завтра я должна пере­ехать со всем своим барахлом.

Среда, 28 октября 1998

Сегодня цивилист Пьет отвез меня на своем автобусе в М. Семь голубых пакетов для мусора и два ящика с моими пожитками ему пришлось до­тащить до моей комнаты. Это рядом с кладовкой. Жить я буду с еще одной девочкой, ее зовут Вивиан. Вивиан на год старше меня и еще до меня успела побывать в той же самой клинике. Почему? Конечно же из-за булимия что меня слегка напря­гает, потому что она наверняка будет за мной сле­дить и контролировать, сколько я съедаю за день и так далее. И все равно она очень симпатичная, мы сразу же нашли общий язык. Всю вторую по­ловину дня мы обустраивались, вешали картины и болтали о психушке. Управились только к вече­ру. Теперь наша комната самая красивая во всем доме. Она большая, просторная. Достаточно свет­лая хотя и в подвале. А для меня это очень важно. Комната должна быть светлой! Темноты мне было вполне достаточно дома.

Каждый день дежурят два воспитателя. Сего­дня был тот, с классной задницей, Янос, и еще Карлотта. Похоже, что Карлотта умеет владеть со­бой и хорошо контролирует ситуацию. Сразу вид­но, что она строгая. Она, конечно, не холодная, этого нет, но стоит ее увидеть, как сразу же пони­маешь, что это личность авторитетная. Да и внеш­ность у нее соответствующая. Сегодня Карлотта упакована в черный брючный костюм. Ее густые светлые вьющиеся волосы зачесаны на левую сторону, а одна прядь постоянно падает на глаза. Привычным движением головы она отправляет непокорную прядь на место, а если это не помо­гает, то дальше следует натренированное движе­ние рукой. Этот процесс я имела возможность пронаблюдать за сегодняшний день раз пятьде­сят. У нее широкое лицо и очень большой рот. Когда она его открывает, то кажется, что перед то­бой широкоротая лягушка. Но еще хуже, когда она смеется, потому что широкоротая лягушка как по волшебству превращается в широкоротого носорога. Но ведь всем известно, что носороги весьма симпатичные животные, разве не так?

Янос совсем другой, он как старший брат. Если бы я захотела, я бы могла влюбиться в его зад. Но меня не тянет влюбляться в чей-то, пусть и весьма выразительный, зад.

Сегодня мы с воспитателями идем гулять в лес. Здесь это называется «групповое мероприятие». Было бы очень скучно, но, к счастью, мы мало зна­комы, поэтому куча времени ушла на то, чтобы че­тыре раза поведать собственную историю и вы­слушать восемь чужих. Это совсем непросто, при таком количестве новых лиц и историй соотнести их друг с другом.

Сначала я разговаривала с Катей, толстой не­симпатичной девахой. В первые же пять минут она успела поведать, что была беременна и сде­лала аборт. А потом еще показала и шрамы на ру­ке. Шокировать меня это не могло, потому что, во- первых, я и сама этим занималась, а во-вторых, в клинике я видела сотни таких, кто успел разрезать себе руки. Похоже, что Катя очень гордится своими ранениями. В то время как я постоянно пытаюсь как можно лучше спрятать свои шрамы, эта корова носится с ними и приветствует каждо­го словами: «Привет, я Катя, вот это мои глубокие раны, а ты кто?» Такое поведение не может не от­талкивать.

Ангелина — девочка со светлыми локонами и голубыми глазами. Ей всего четырнадцать, но она мне нравится. Похожа на ангелочка, так и хо­чется ее потискать. Но я уже знаю, что она совсем не ангелочек. У нее за спиной восемь лет детского  дома. 

Мне кажется, что с двумя девочками не всё в порядке. Я имею в виду Франку и Елену. Как только на горизонте появляются особи мужского пола, они начинают очень громко смеяться. А так только и делают, что кудахчут: «У тебя тушь смаза­лась! Ничего если я сотру ее своими слюнями? А вот у меня тушь водостойкая!» И ничего больше. Они из тех, с кем ни при каких обстоятельствах нельзя вести нормальный человеческий разговор. Обе перекрашены в блондинок и сильно намаза­ны. Одной пятнадцать лет, второй шестнадцать.

Самый старший — Давид. Тоже побывал в пси­хушке. Кажется достаточно умным и образован­ным, и хем не менее не какой-нибудь задавака, а клевый парень. Мы с ним долго разговаривали и у нас даже нашлось кое-что общее. Например, травка. Но он уже успел попробовать кокаин. Хо­рошо хоть в этом мы разные.

Тут есть парень по имени Рональд он настоя­щая шиза, по крайней мере выглядит и ведет се­бя соответственно. Рассказал мне, что хочет раз­водить кактусы, и перечислил штук десять латин­ских названий тех кактусов, которые стоят на балконе у его родителей. Остальные его игнори­руют, но мне паренек очень даже понравился. У него насильственный невроз, он тоже был в клинике. До сих пор может повторить наизусть текст, написанный на бутылках с яблочным со­ком, который давали в психушке. Я так рада, что у меня нет навязчивых идей, я бы сошла с ума. Но мне можно не забивать свою бедную голову фразами типа: «Ингредиенты: сахар, 70 % фрук­тового нектара, аспаркам, витамин С напиток из­готовлен на основе фруктового сока», в моей башке достаточно другого хлама: «Я такая гади­на, я снова растолстела, я такая гадина, я снова растолстела, я такая гадина, я снова растолстела, я такая...»

Мне объяснили, что мое чувство собственно­го достоинства должно стабилизироваться.

А еще есть Мартин. На полгода младше меня, у него оттопыренные уши (как у меня). Это ярко выраженный тип «постоянно не в себе». Именно Мартин вчера был в бегах. Ночью полиция сцапала его на Главном вокзале Мюнхена и вер­нула сюда. Теперь ему запрещено выходить.

Четверг, 29 октября 1998

Сегодня дежурили Луис и Адела. Мне весь день было скучно, я уползла в свою комнату и сидела там, пока остальные не вернулись из школы.

После еды у меня заболел живот, и Луис на­капал мне специальных капель, уверяя, что они должны помочь. Когда они все-таки не помогли, он принес какие-то травы.

Луис из Франконии и говорит «по-франкски». Типичный Иванушка-дурачок. Ест корни и травы и бог знает что по этому поводу себе вообража­ет. Описать его внешность невозможно, он выгля­дит так, как должны выглядеть Луисы. Так, как я всегда представляла себе Луисов: незаметный, в глаза не бросается, тихий, ничего особенно­го. У него такой вид, как будто его никто никогда не любил и никто никогда не радовался тому, что он есть.

Поскольку живот продолжал болеть, Луис сел со мной в гостиной и спросил, почему же он болит. Я решила, что, видимо, это из-за салата, потому что я добавила в него иного уксуса, у меня очень чувствительный желудок.

Но Луис проявил упрямство и хотел знать, нет ли чего-нибудь, что меня не устраивает; может быть, меня что-то гнетет, иначе бы живот не болел. «Наверняка что-то произошло, просто так желуд­ки не болят! Знаешь, говорят: у меня желудок ух­нул вниз? Я абсолютно уверен, что это у тебя что- то психосоматическое. Подумай». Мне ничего не пришло в голову, вообще ничего! В конце концов Луис сжалился надо мной: «Поразмышляй над мо- ими словами, если что-нибудь надумаешь, мы еще «разок побеседуем».

Я решила, что больше у меня ни разу в жизни не будет болеть живот, а если уж так случится, то я ни за что никому об этом не скажу. А травы помогли.

Сегодня «Вечер родины». Мне кажется, что это идиотское выражение. Напоминает уроки из се­рии «Знай и люби свой край», это изучают в на­чальной школе. Там проходят размножение кро­тов или устройство человеческого уха. Или это я путаю с биологией?

Но мы не исследуем кротов, мы играем в соци­альные игры, которые в один прекрасный момент превращаются в полный хаос.