XXS

Пятница, 4 мая 1997

Теперь у меня действительно хорошие отноше­ния с отцом. Недавно он даже спросил, как у меня обстоят дела с едой. Он еще ни разу об этом не спрашивал.

Я очень беспокоюсь за Никки, каждые выход­ные она напивается в стельку, так, что ее рвет. Кроме того, я думаю про Фиону, потому что она уже несколько недель ничего не хочет и все вре­мя сидит в своей комнате. Хорошо хоть Амелия пока более или менее в норме. Рамин все еще с Вейденфельдерами. На всех вечеринках я болтаюсь одна, потому что Амелия спелась с Каро, Никки, пьяная, валяется где- нибудь в кустах, Фиона вообще не приходит, а Рамин сидит с Вейденфельдерами, подойти к которым я не осмеливаюсь, потому что с ними Юлиус, а я боюсь, что рядом с ним просто упаду в обморок.

Я как-то изменилась. Мне не мешает, что я веч­но одна, потому что знаю, что когда-нибудь снова понадоблюсь своим друзьям.

Раньше все было по-другому. Я постоянно воображала себе, что должна дружить со всеми, и на каждой вечеринке скакала от одного к дру­гому. И все время сама себя убеждала, что у ме­ня много друзей.

А теперь мне это как-то скучно. Я больше не хочу быть со всеми на короткой ноге, не хочу общаться со всеми подряд и все про всех знать. Поэтому я лучше сижу одна в уголочке, пока кто- нибудь сам ко мне не подойдет.

Суббота, 10 мая 1997

В субботу праздновали день рождения Аша. Нас было двадцать восемь человек, Вейденфельдеры тоже. Рамин, Майк, Амелия и я спали в одной палатке. А теперь самое ужасное: у Юлиуса есть подруга. Ее зовут Алиса, и я ненавижу ее как чуму! Мне просто интересно, что Юлиус нашел в этой ша­лаве. В ней нет ничего особенного, даже грудь не больше, чем у меня. К тому же она бледная как труп и у нее лягушачьи глаза. Было так противно! Они все время тискались, она даже поставила ему засос. Прямо воротит!

Ну вот я и добралась до основной темы: мне становится все хуже! На прошлой неделе присту­пы голода были у меня каждый день. Чаще всего такой приступ начинается, когда я собираюсь съесть совсем немного, а потом нечаянно съедаю чуть больше. Отвратительно! Нет, наверное, это я сама отвратительная! Стоит мне об этом подумать, я становлюсь так противна самой себе, что нет никаких сил терпеть! Мерзкий запах рвоты вооб­ще не исчезает с моих пальцев! Я все время его чувствую, и это сводит меня с ума! Но я не могу этим не заниматься, я так боюсь потолстеть! Если бы унитаз мог разговаривать, то рано или поздно у меня бы появилась куча проблем. Унитаз навер­няка бы вел учет, сколько раз меня вытошнило, а потом бы взял и наябедничал моему отцу.

Я чувствую себя виноватой перед отцом, пото­му что обманываю его и показываю ему только свою шоколадную сторону. Если так будет про­должаться, то в один прекрасный момент стану шизофреничкой. Я веду двойную жизнь!

Происходит это приблизительно так. Все начи­нается с приступа, я набиваю себе живот до тех пор, пока в него больше уже ничего не лезет. Ни крошечки. Тогда я несусь к унитазу, выдаю все обратно, приблизительно в течение часа, не мень­ше, при этом реву как белуга, а когда все, наконец кончено, как ненормальная навожу порядок, це­лую вечность мою руки и снова крашусь. А потом открываю дверь и выхожу улыбаясь.

Когда я увидела, как Юлиус и Алиса впились друг другу в губы, мне тоже понадобилось очис­тить желудок. Потому что от подобных картин меня тошнит! Я безумно ревнива! Почему он впу­скает в свою жизнь эту Алису, а не меня? Я не выдержу.

Пятница, 23 мая 1997

В понедельник мы пишем контрольную по ма­тематике, и я во всем разобралась! Невероятно!

И все равно в эти выходные я вела себя как извращенка. Мы с Фионой, Никки, Рамином, Даниэлем и Амелией поехали на автобусе в Д., и я здорово нализалась. Где-то в половине третье­го Рамин добрался со мной до дома автостопом. Вчера он рассказывал, что по дороге я, заливаясь слезами, прожужжала ему все уши насчет того, что ни в коем случае не хочу быть как моя мать и что я кусок дерьма, потому что все знала про де­тей и ничего не сделала, чтобы покончить с этим свинством.

Рамин раз десять спросил, про каких детей я ему талдычила. А я ответила, что и сама не знаю, просто несла какую-то чушь. 

Я так испугалась, что Рамин до чего-нибудь докопается! Но, видимо, мне снова повезло. Нико­гда, никогда, никогда больше со мной не должно случиться такое! Никогда и ни за что!

Но с тех пор я все время об этом думаю. Это и правда гнусно, то, что я сделала. Я просто-напро­сто позволила отцу меня купить! И все только из- за своего эгоизма, потому что мне были гораздо важнее мои собственные шкурные интересы, а не раскрытие этого дерьмового дела. Те, кто это за­служил, должны были оказаться за решеткой. Не могу объяснить, почему я такая глупая жадная корова! И черт побери, не понимаю, почему теперь, когда я осознала, какую гадость совершила, так до сих лор и не иду к копам! Что-то мне мешает. Мне достаточно отговорки, что я не хочу закладывать своего собственного отца, потому что с каждым днем у меня растет чувство вины перед ним. Я по­стоянно его обманываю! То, что Лоренц в тюрьме, для меня тоже достаточная причина не открывать рот. Но самое главное я не хочу в интернат! В конце концов, мне себя упрекать не в чем!

И все равно после истории в выходной меня мучает совесть, я ощущаю это прямо в желудке, со­весть мешает мне четко думать и преследует меня повсюду. Кроме того времени, когда я выключаю свет и курю траву, а потом падаю без сознания.

Именно так я и поступила вчера у Рамина. Си­дела в его большом кресле и вдруг повалилась. Рамин трижды ударил меня по щекам, прежде чем я пришла в себя. Тогда он отнес меня в свою кро­вать. И я проспала до половины пятого сегодняш­него вечера. Когда я проснулась, Рамин заварил чай. Специально для меня! А так как мне это очень понравилось, то меня вытошнило прямо на его по­душку! Я сама себя больше не понимаю. Одна не­приятность за другой!

Четверг, 29 мая 1997

Праздник тела Христова, но мне праздновать нечего. У меня нет больше ни одной спокойной минуты. Я снова запуталась и не понимаю, где верх, где низ! Если в один прекрасный день вы­яснится, что мы с отцом сделали, могут тогда ме­ня арестовать?

Я обязательно должна рассказать про госпо­дина Гольмитцера. Господин Гольмитцер — это одинокий старик из нашего дома. Вообще-то ему пятьдесят три года, но выглядит он на все семьде­сят. Господин Гольмитцер еще никогда ни с кем не разговаривал. Можно видеть только, как он на своем оранжевом велосипеде и с пакетом, на ко­тором написано «Плюс» и изображены черепаха и лягушка, едет в город где покупает пару бутылок пива. Это он делает раза три на дню. Когда нам с Никки было лет девять-десять, в нашем доме жи­ли еще два мальчишки, вместе с которыми мы все время кричали вслед Гольмитцеру каиие-нибудь гнусные вещи. Господин Гольмитцер грозился, что изобьет нас до смерти. Но он ни разу даже паль­цем к нам не прикоснулся. Потом нам это надоело, но несколько малявок из нашего дома слизали с нас, и теперь, пару дней назад господин Голь­митцер поколотил сына самого уважаемого врача в нашей дыре. На кладбище! Приезжала даже по­лиция, но они ничего не сделали.

Если я теперь вижу его, я обхожу  стороной. Совсем не хочу, чтобы и мне тоже досталось.

Кстати, что касается полиции: свое я уже от­работала, и это мне было не в тягость.

Вторник, 10 июня 1997

За последний месяц мало что произошло. Странно. Если целый месяц со мной не происходит никаких гадостей, мне начинает казаться, что что- то здесь не так.

Но можно не волноваться, потому что в вы­ходные все снова вернулось на свои места.

Мы стояли у фонтана, дурью маялись, когда из-за угла на мотороллере вывернули Каро и Мирка. Аш, этот глупый козел, «ради прикола» . выпрыгнул прямо перед девчонками. От страха Каро конечно же выпустила руль, и мотороллер перевернулся. Они ехали не очень быстро, но это­го падения было достаточно, чтобы привести в негодность колено Мирки и щеку Каро. Мирка, Каро и мотороллер лежали прямо передо мной, Амелией и Фионой. Я, надо признаться, сохрани­ла хладнокровие и попыталась выяснить, на­сколько всё серьезно. Амелия старалась приоста­новить машины, чтобы предотвратить аварии, а я велела Ашу бежать в мороженицу и вызвать «ско­рую». Он врубился только на третий раз. Увидев лицо Каро, я страшно испугалась: у нее вся щека оказалась рассечена, а дорога была залита кро­вью. К тому же она ничего не говорила. Мирка хоть поскуливала, что у нее болит колено, а Каро не издавала ни звука.

Через какое-то время вокруг нас собралась не­большая толпа, идиоты-зеваки. Самым ужасным был старый придурок с бутылкой пива в руках. Он подошел совсем близко и начал давать нам какие- то дерьмовые советы, которые никому и на фиг не нужны. В конце концов я на него наорала и на­звала его старым бомжом. Он тут же испарился. Рамин, Даниэль и Майк вместе с нами ждали «скорую». Она появилась только после того, как моя куртка, которую я подложила под ногу Мирке, совсем пропиталась кровью. Как мне полегчало, когда все закончилось! Мотороллер можно вы­бросить. Ашу придется как следует раскошелить­ся. Я же давно говорила, что у парня не все в по­рядке с мозгами!

В воскресенье мы навещали девчонок в боль­нице. Каро и правда выглядит ужасно: щека боль­ше похожа не на щеку, а на поле битвы. Бедняжка, ее очень жалко. Хоть Аш и принес ей букет цветов, она все равно не стала с ним разговаривать. Это понятно. Я думаю, что наша компания скоро раз­валится. Или разделится на две группы: одна во­круг Аша, а вторая — это те, кому Аш до фонаря. Я отношу себя ко второй.

Когда я сегодня разговаривала по телефону с Амелией, она рассказала, что пьяный старик, на которого я наорала, это отец Рамина. Господи, как я расстроилась! Видимо, у Рамина те же про­блемы, что и у меня. Он все время делал вид, что знать мужика не знает. А я еще к тому же обо­звала этого типа бомжом! Рамина мне очень жаль, как только его увижу, обязательно изви­нюсь.

Среда, 25 июня 1997

Если когда-нибудь, лет через сто, кто-нибудь прочитает мой дневник, то наверняка подумает, что я всё придумала. Но я ничего не сочиняла. Это действительно так и было. В том числе и акция Гольмитцера. Вчера он побил все рекорды!

Мой отец сидел в своем кабинете за компью­тером и работал. И тут вдруг наша соседка сни­зу, которая, как известно, терпеть нас не может, заорала к нам на балкон, что Гольмитцер грозит ей топором. Отец позвонил в полицию, и они, слава богу, туг же приехали. На него на­дели наручники, это был самый настоящий арест! А потом они отвезли его в закрытую пси­хушку.

Я топора не видела, поэтому не могу сказать, действительно ли Гольмитцер угрожал нашей со­седке, но, по крайней мере, теперь этого типа здесь больше нет.

Ну что за дела творятся в зтои проклятом го­роде! С нетерпением жду, что будет дальше. Не исключено, что послезавтра на спортивной площадке приземлится летающая тарелка.