Глава 16-20
Глава 16
Марианна не простила бы себе, смежи она веки хоть на миг в первую ночь после разлуки с Уиллоби. Ей было бы стыдно смотреть в глаза матери и сестрам, если бы на следующее утро она не поднялась с постели еще более истомленной, чем легла в нее, но чувства, которым минута облегчения представлялась изменой, избавили ее от опасности такого позора. Она провела бессонную ночь и проплакала почти до утра. Встала она с головной болью, была не в силах произнести ни слова, проглотить ни кусочка, каждую минуту причиняя боль матери и сестрам и противясь всем их стараниям предложить ей утешение. Чувствительность ее поистине не знала предела.
Когда завтрак кончился, она ушла гулять в одиночестве и бродила по окрестностям деревни Алленем, терзаясь воспоминаниями о прошлых радостях, и почти все утро проливала слезы печали.
Весь вечер она предавалась такой же тоске. Переиграла все любимые песни, которые игрывал Уиллоби, все дуэты, в которых чаще всего сливались их голоса, и сидела за инструментом, вглядываясь в каждую строчку нот, которые он для нее переписывал, пока ее сердце не исполнилось такой тяжестью, что более не могло принять ни капли грусти. И эту пищу ее горе получало каждый день. Она проводила за фортепьяно долгие часы и то пела, то рыдала, нередко совсем лишаясь голоса от слез. В книгах, как и в музыке, она искала мук, которые приносит сравнение счастливого прошлого с горьким настоящим. Она не читала ничего, кроме того, что они читали вместе.
Выносить долго столь неистовое горе, разумеется, было невозможно, и несколько дней спустя оно перешло в тихую меланхолию, но ежедневные одинокие прогулки продолжались, и порой тягостные мысли вновь вызывали бурные припадки отчаяния.
От Уиллоби писем не было, но Марианна, казалось, их не ждала. Мать ее недоумевала, а Элинор вновь охватила тревога. Но миссис Дэшвуд, когда наступала нужда в объяснениях, умела находить их, во всяком случае, к собственному удовольствию.
- Вспомни, Элинор, как часто сэр Джон сам привозит нам наши письма с почты и отвозит их туда. Мы ведь уже согласились, что некоторая тайна необходима, и нельзя не признать, что сохранить ее не удалось бы, если бы их переписка проходила через руки сэра Джона.
Справедливости этого соображения Элинор отрицать не могла и попыталась поверить, что таких опасений достаточно для их молчания. Однако был очень простой и бесхитростный способ узнать правду и сразу развеять все сомнения, причем, на ее взгляд, настолько хороший, что она прямо посоветовала матери прибегнуть к нему.
- Почему бы вам без обиняков не спросить Марианну, - сказала она, - помолвлена она с Уиллоби или нет? В устах матери, да еще такой доброй, такой снисходительной матери, как вы, подобный вопрос не может обидеть или огорчить. В нем ведь будет говорить ваша любовь к ней. А Марианна всегда была откровенной, и особенно с вами.
- Такого вопроса я не задам за все сокровища мира! Если предположить, что вопреки очевидности они все-таки не дали слова друг другу, какие муки он причинит! И сколько в нем бездушия, как бы ни обстояло дело! Вырвав у нее признание в том, о чем пока ей не хотелось бы говорить вслух никому, я навеки и заслуженно утрачу ее доверие. Я знаю сердце Марианны, знаю, как нежно она меня любит, и, конечно, не последней услышу о помолвке, когда обстоятельства позволят объявить о ней свету. Я не стала бы добиваться откровенности ни от кого, а уж тем более от собственной дочери, потому что чувство долга помешает ей уклониться от ответа, как бы она того ни хотела.
По мнению Элинор, подобная деликатность в подобном деле была излишней, и, напомнив матери, как еще молода Марианна, она повторила свой совет, но тщетно: здравый смысл, здравая осторожность, здравая материнская тревога были бессильны перед романтической щепетильностью миссис Дэшвуд.
Прошло несколько дней, прежде чем близкие Марианны решились упомянуть имя Уиллоби в ее присутствии. Сэр Джон и миссис Дженнингс не были столь тактичны, и их шуточки делали еще чернее многие черные часы. Но как-то вечером миссис Дэшвуд, случайно взяв в руки том Шекспира, не удержалась от восклицания:
- Мы так и не кончили «Гамлета», Марианна! Наш милый Уиллоби уехал прежде, чем мы дошли до последнего акта. Но отложим книгу до его возвращения... Хотя ждать, возможно, придется многие месяцы...
- Месяцы? - вскричала Марианна в сильнейшем удивлении. - Нет. Несколько недель.
Миссис Дэшвуд ее оплошность огорчила, но Элинор обрадовалась, так как слова Марианны неопровержимо доказывали, что она уверена в Уиллоби и осведомлена о его намерениях.
Примерно через неделю после разлуки с ним сестрам удалось убедить Марианну отправиться на обычную прогулку вместе с ними, вместо того чтобы блуждать в одиночестве. До этих пор она всячески избегала сопровождать их: если они намеревались отправиться в холмы, она ускользала в лабиринт проселочных дорог, если же они решали пройтись по долине, она уже исчезала на каком-нибудь склоне, прежде чем они успевали выйти из дома. Но в конце концов Элинор, которой очень не нравилось это стремление все время быть одной, настояла на том, чтобы Марианна осталась с ними. По дороге, уводившей из долины, они шли почти не разговаривая, так как Марианна едва владела собой, и Элинор, добившись одной победы, остерегалась предпринимать что-нибудь еще. Они достигли устья долины, где холмы уступали место столь же плодородной, хотя и менее живописной равнине, и перед ними открылось длинное протяжение почтового тракта, по которому они приехали в Бартон. Прежде они еще ни разу не уходили в этом направлении так далеко и теперь остановились, чтобы обозреть вид, совсем иной, чем открывавшийся из окон их коттеджа.
Вскоре на фоне ландшафта они заметили движущуюся фигуру: к ним приближался какой-то всадник. Несколько минут спустя они различили, что это не фермер, но джентльмен, и еще через мгновение Марианна воскликнула с восторгом:
- Это он! Да-да, я знаю! - и поспешила навстречу.
Но Элинор тут же ее окликнула:
- Марианна, ты ошибаешься! Это не Уиллоби. Этот джентльмен не так высок, и у него другая посадка!
- Нет-нет! - с жаром возразила Марианна. - Конечно, это он. Его осанка, его плащ, его лошадь! Я знала, знала, что он вернется скоро!
Она убыстрила шаги, но Элинор, не сомневавшаяся, что перед ними не Уиллоби, поторопилась нагнать сестру, чтобы избавить ее от неизбежной неловкости. Теперь их от всадника отделяло лишь шагов пятьдесят. Марианна взглянула еще раз, и отчаяние сжало ее сердце. Она повернулась и почти побежала назад, но тут же до нее донеслись голоса обеих ее сестер, к которым присоединился третий, почти столь же знакомый, как голос Уиллоби: они все просили ее остановиться. Она подчинилась, с удивлением обернулась и увидела перед собой Эдварда Феррарса.
Только ему во всем мире могла она простить, что он оказался не Уиллоби, только ему могла она приветственно улыбнуться. И она улыбнулась, почти сквозь слезы, на миг при виде счастья сестры забыв о собственном горьком разочаровании.
Эдвард спешился, отдал поводья слуге и пошел с ними в Бартон, куда и направлялся, предполагая погостить у них.
Все трое поздоровались с ним очень сердечно, но особенно Марианна, которой, казалось, его появление было приятней, чем самой Элинор. Собственно говоря, во встрече Эдварда с ее сестрой Марианна вновь почувствовала ту же необъяснимую холодность, которую в Норленде так часто подмечала в поведении их обоих. Особенно ее поразил Эдвард, который и выглядел и выражался совсем не так, как положено влюбленным в подобных случаях. Он казался смущенным, словно бы вовсе им не обрадовался, на лице его не отразилось ни восторга, ни даже просто удовольствия, сам он почти ничего не говорил и лишь отвечал на вопросы и не подарил Элинор ни единого знака особого внимания. Марианна смотрела, слушала, и ее изумление все возрастало. Эдвард начал даже внушать ей что-то похожее на неприязнь, а потому, как, впрочем, было бы неизбежно в любом случае, ее мысли вновь обратились к Уиллоби, чьи манеры являли столь разительный контраст с манерами ее предполагаемого зятя.
После краткого молчания, сменившего первые возгласы и приветствия, Марианна осведомилась у Эдварда, приехал ли он прямо из Лондона. Нет, он уже полмесяца как в Девоншире.
- Полмесяца! - повторила она, пораженная тем, что он уже столько времени находился неподалеку от Элинор и не выбрал времени повидаться с ней раньше.
Он с некоторым смущением добавил, что гостил у знакомых в окрестностях Плимута.
- А давно ли вы были в Сассексе? - спросила Элинор.
- Около месяца тому назад я заезжал в Норленд.
- И как выглядит милый, милый Норленд? - вскричала Марианна.
- Милый, милый Норленд, - сказала Элинор, - вероятно, выглядит так, как всегда выглядел в эту пору года. Леса и дорожки густо усыпаны опавшими листьями.
- Ах! - воскликнула Марианна. - С каким восторгом, бывало, я наблюдала, как они облетают! Как я наслаждалась, когда ветер закручивал их вихрями вокруг меня во время прогулок! Какие чувства пробуждали и они, и осень, и самый воздух! А теперь там некому любоваться ими. В них видят только ненужный сор, торопятся вымести их, спрятать подалее от всех взоров!
- Но ведь не все, - заметила Элинор, - разделяют твою страсть к сухим листьям.
- Да, мои чувства редко разделяются, их редко понимают. Но иногда... - Тут она погрузилась в задумчивость, но вскоре очнулась и продолжала: - Взгляните, Эдвард, - она указывала на вид перед ними, - вот Бартонская долина. Взгляните и останьтесь невозмутимы, если сумеете! Взгляните на холмы. Доводилось вам видеть что-нибудь равное им? Слева среди этих рощ и посадок лежит Бартон-парк. Отсюда виден один его флигель. А там под сенью вот того самого дальнего и самого величественного из холмов прячется наш коттедж.
- Места здесь очень красивые, - ответил он, - но зимой дороги, вероятно, утопают в грязи.
- Как можете вы вспоминать о грязи, видя перед собой такое великолепие!
- Потому лишь, - ответил он с улыбкой, - что вижу перед собой и весьма грязный проселок.
- Не понимаю! - сказала Марианна как бы про себя.
- А как вы находите своих новых знакомых? Мидлтоны - приятные люди?
- Ах нет! - ответила Марианна. - Мы не могли бы оказаться в худшем положении!
- Марианна! - с упреком воскликнула ее сестра. - Как ты можешь? Это очень достойные люди, мистер Феррарс, и окружают нас самым дружеским вниманием. Неужели ты забыла, Марианна, сколько приятных дней мы провели благодаря им?
- Нет, не забыла, - негромко ответила Марианна, - как и все мучительные минуты.
Элинор пропустила ее слова мимо ушей и постаралась занять гостя разговором об их новом жилище, о его расположении и прочем, иногда добиваясь от него вежливых вопросов и замечаний. Его холодность и сдержанность больно ее задевали, пробуждали в ней досаду и даже раздражение. Но, решив исходить только из прошлого, а не из настоящего, она ничем не выдала того, что чувствовала, и держалась с ним так, как, по ее мнению, требовало свойство между ними.
Глава 17
Миссис Дэшвуд удивилась лишь на мгновение: она считала, что ничего естественнее его приезда в Бартон быть не могло, и не скупилась на самые радостные восклицания и приветствия. Никакая застенчивость, холодность и сдержанность не устояла бы против столь ласкового приема (а они изменили ему еще прежде, чем он переступил порог коттеджа), радушие же миссис Дэшвуд и вовсе заставило их бесследно исчезнуть. Да и не мог человек, влюбленный в одну из ее дочерей, не перенести часть своего чувства на нее самое, и Элинор с облегчением заметила, что он опять стал похож на себя. Словно привязанность к ним всем вновь воскресла в его сердце, и интерес к их благополучию казался неподдельным. Однако какая-то унылость не оставляла его: он расхваливал коттедж, восхищался видами из окон, был внимателен и любезен, но унылость не проходила. Они это заметили, и миссис Дэшвуд, приписав ее новым стеснительным требованиям его матери, села за стол, полная негодования против всех себялюбивых и черствых родителей.
- Каковы, Эдвард, теперь планы миссис Феррарс на ваш счет? - осведомилась она, когда после обеда они расположились у топящегося камина. - От вас по-прежнему ждут, что вы вопреки своим желаниям станете великим оратором?
- Нет. Надеюсь, матушка убедилась, что таланта к деятельности на общественном поприще у меня не больше, чем склонностей к ней.
- Но как же вы добьетесь славы? Ведь на меньшем ваши близкие не помирятся, а без усердия, без готовности не останавливаться ни перед какими расходами, без стремления очаровывать незнакомых людей, без профессии и без уверенности в себе обрести ее вам будет нелегко!
- Я не стану и пытаться. У меня нет никакого желания обретать известность и есть все основания надеяться, что мне она не угрожает. Благодарение небу, насильственно одарить меня талантами и красноречием не по силам никому!
- Да, я знаю, что вы лишены честолюбия. И очень умеренны в своих помыслах.
- Не более и не менее, чем все люди, я полагаю. Как всякий человек, я хочу быть счастлив, но, как всякий человек, быть им могу только на свой лад. Величие меня счастливым не сделает.
- О, еще бы! - воскликнула Марианна. - Неужели счастье может зависеть от богатства и величия!
- От величия, может быть, и нет, - заметила Элинор, - но богатство очень способно ему содействовать.
- Постыдись, Элинор! - сказала Марианна с упреком. - Деньги способны дать счастье, только если человек ничего другого не ищет. Во всех же иных случаях тем, кто располагает скромным достатком, никакой радости они принести не могут!
- Пожалуй, - с улыбкой ответила Элинор, - мы с тобой пришли к полному согласию. Разница между твоим «скромным достатком» и моим «богатством» вряд ли так уж велика; без них же при нынешнем положении вещей, как, я думаю, мы обе отрицать не станем, постоянная нужда в том или ином будет неизбежно омрачать жизнь. Просто твои представления выше моих. Ну, признайся, что, по-твоему, составляет скромный достаток?
- Тысяча восемьсот, две тысячи фунтов в год, не более!
Элинор засмеялась:
- Две тысячи фунтов в год! Я же одну тысячу называю богатством. Так я и предполагала.
- И все-таки две тысячи в год - доход очень скромный, - сказала Марианна. - Обойтись меньшим никакая семья не может. Я убеждена, что мои требования очень умеренны. Содержать приличное число прислуги, экипаж или два и охотничьих лошадей на меньшую сумму просто невозможно.
Элинор вновь улыбнулась тому, с какой точностью ее сестра подсчитала их будущие расходы по содержанию Комбе-Магна.
- Охотничьи лошади! - повторил Эдвард. - Но зачем они? Далеко ведь не все охотятся.
Порозовев, Марианна ответила:
- Но очень многие!
- Вот было бы хорошо, - воскликнула Маргарет, пораженная новой мыслью, - если б кто-нибудь подарил каждой из нас по огромному богатству!
- Ах, если бы! - вскричала Марианна, и ее глаза радостно заблестели, а щеки покрылись нежным румянцем от предвкушения воображаемого счастья.
- В таком желании мы все, разумеется, единодушны, - заметила Элинор. - Несмотря на то, что богатство значит так мало!
- Как я была бы счастлива! - восклицала Маргарет. - Но как бы я его тратила, хотелось бы мне знать?
Судя по лицу Марианны, она такого недоумения не испытывала.
- И я не знала бы, как распорядиться большим богатством, - сказала миссис Дэшвуд. - Ну, конечно, если бы все мои девочки были тоже богаты и в моей помощи не нуждались!
- Вы занялись бы перестройкой дома, - заметила Элинор, - и ваше недоумение скоро рассеялось бы.
- Какие бы великолепные заказы посылались отсюда в Лондон, - сказал Эдвард, - если бы случилось что-нибудь подобное! Какой счастливый день для продавцов нот, книгопродавцев и типографий! Вы, мисс Дэшвуд, распорядились бы, чтобы вам присылали все новые гравюры, ну, а что до Марианны, я знаю величие ее души - во всем Лондоне не наберется нот, чтобы она пресытилась. А книги! Томсон, Каупер, Скотт - она покупала бы их без устали, скупила бы все экземпляры, лишь бы они не попали в недостойные руки! И не пропустила бы ни единого тома, который мог бы научить ее, как восхищаться старым корявым дубом. Не правда ли, Марианна? Простите, что я позволил себе немного подразнить вас, но мне хотелось показать вам, что я не забыл наши былые споры.
- Я люблю напоминания о прошлом, Эдвард, люблю и грустные, не только веселые, и вы, заговаривая о прошлом, можете не опасаться меня обидеть. И вы совершенно верно изобразили, на что расходовались бы мои деньги - во всяком случае, некоторая их часть. Свободные суммы я, разумеется, тратила бы на ноты и книги.
- А капитал вы распределили бы на пожизненные ренты для авторов и их наследников.
- Нет, Эдвард. Я нашла бы ему другое применение.
- Быть может, вы обещали бы его в награду тому, кто напишет наиболее блистательную апологию вашего любимого утверждения, что любить человеку дано лишь единожды в жизни... Полагаю, вы своего мнения не переменили?
- Разумеется. В моем возрасте мнений так легко не меняют. Навряд ли мне доведется увидеть или услышать что-то, что убедило бы меня в обратном.
- Марианна, как вы замечаете, хранит прежнюю твердость, - сказала Элинор. - Она ничуть и ни в чем не изменилась.
- Только стала чуточку серьезней, чем была прежде.
- Нет, Эдвард, - сказала Марианна, - не вам упрекать меня в этом. Вы ведь сами не очень веселы.
- Почему вы так полагаете? - спросил он со вздохом. - Веселость ведь никогда не была мне особенно свойственна.
- Как и Марианне, - возразила Элинор. - Я не назвала бы ее смешливой. Она очень серьезна, очень сосредоточенна, какое бы занятие себе ни выбирала. Иногда она говорит много и всегда с увлечением, но редко бывает весела, как птичка.
- Пожалуй, вы правы, - ответил он. - И все же я всегда считал ее веселой, живой натурой.
- Мне часто приходилось ловить себя на таких же ошибках, - продолжала Элинор, - когда я совершенно неверно толковала ту или иную черту характера, воображала, что люди гораздо более веселы или серьезны, остроумны или глупы, чем они оказывались на самом деле, и не могу даже объяснить, почему или каким образом возникало подобное заблуждение. Порой полагаешься на то, что они говорят о себе сами, гораздо чаще - на то, что говорят о них другие люди, и не даешь себе времени подумать и судить самой.
- Но мне казалось, Элинор, - сказала Марианна, - что как раз и следует совершенно полагаться на мнения других людей. Мне казалось, что способность судить дана нам лишь для того, чтобы подчинять ее приговорам наших ближних. Право же, именно это ты всегда проповедовала!
- Нет, Марианна, никогда. Никогда я не проповедовала подчинение собственных мыслей чужим. Я пыталась влиять только на поведение. Не приписывай мне того, что я не могла говорить. Признаю себя виновной в том, что часто желала, чтобы ты оказывала больше внимания всем нашим знакомым. Но когда же я советовала тебе безоговорочно разделять их чувства и принимать их суждения в серьезных делах?
- Так, значит, вам не удалось убедить вашу сестру в необходимости соблюдать равную вежливость со всеми? - спросил Эдвард у Элинор. - И вы в этом совсем не продвинулись?
- Напротив! - ответила Элинор, бросая на сестру выразительный взгляд.
- Душой я весь на вашей стороне, - сказал он, - но, боюсь, поведением ближе к вашей сестрице. Я от души хотел бы быть любезным, но моя глупая застенчивость так велика, что нередко я выгляжу высокомерным невежей, хотя меня всего лишь сковывает злосчастная моя неловкость. Мне нередко приходит в голову, что природа, видимо, предназначала меня для низкого общества, настолько несвободно чувствую я себя с новыми светскими знакомыми.
- У Марианны для ее невежливости такого извинения нет, - возразила Элинор. - Застенчивость ей несвойственна.
- Ее достоинства слишком велики, чтобы оставлять место для должного смущения, - ответил Эдвард. - Застенчивость ведь всегда порождается ощущением, что ты в том или ином отношении много хуже других людей. Если бы я мог убедить себя, что способен держаться с приятной непринужденностью, то перестал бы смущаться и робеть.
- Но остались бы замкнутым, - заметила Марианна. - А это ничуть не лучше!
- Замкнутым? - переспросил Эдвард с недоумением. - Разве я замкнутый человек, Марианна?
- Да. На редкость.
- Не понимаю, - ответил он, краснея. - Замкнутый! Но как? В чем? Что я от вас скрываю? Какой откровенности вы от меня ждали бы?
Элинор удивила его горячность, но, пытаясь свести все к шутке, она сказала:
- Неужели вы так мало знаете мою сестрицу, что не понимаете ее намека? Неужели вам неизвестно, что она называет замкнутыми всех, кто не сыплет словами столь же быстро и не восхищается тем, что восхищает ее, столь же пылко, как она сама?
Эдвард ничего не ответил. И, вновь погрузившись в еще более невеселую задумчивость, продолжал хранить угрюмое молчание.
Глава 18
Элинор наблюдала унылость своего друга с большой тревогой. Радость от его приезда для нее омрачилась тем, что сам он, казалось, почти никакой радости не испытывал. Очевидно было, что он очень несчастен. Но она желала бы, чтобы столь же очевидным было и то чувство, которое ранее, как ей представлялось, он к ней, несомненно, питал. Теперь же она утратила прежнюю уверенность. Если в его взоре вдруг появлялась былая нежность, то мгновение спустя это впечатление опровергалось его сдержанностью с ней.
На следующее утро он присоединился к ней и Марианне перед завтраком, раньше миссис Дэшвуд и Маргарет, и Марианна, всегда готовая содействовать их счастью, насколько это было в ее силах, поспешила под каким-то предлогом оставить их одних. Но не успела она подняться и на несколько ступенек, как услышала скрип отворяющейся двери, и, оглянувшись, к своему удивлению, увидела, что Эдвард вышел в коридор следом за ней.
- Я схожу в деревню взглянуть на моих лошадей, - сказал он. - Ведь вы еще не сели завтракать, а я скоро вернусь.
Вернулся он, полный нового восхищения окружающим пейзажем. По дороге в деревню один очаровательный уголок долины сменялся другим, и из деревни, расположенной выше коттеджа, ему открылся обширный вид на окрестности, чрезвычайно ему понравившийся. Разумеется, Марианна была само внимание, а затем принялась описывать собственное восхищение этими картинами и расспрашивать его в подробностях, что особенно его поразило, но тут Эдвард ее перебил:
- Марианна, вам не следует экзаменовать меня с таким пристрастием. Не забывайте, я мало разбираюсь в живописности и, если мы перейдем к частностям, могу ненароком оскорбить ваш слух своим невежеством и дурным вкусом. Я назову холм крутым, а не гордым, склон - неровным и бугристым, а не почти неприступным, скажу, что дальний конец долины теряется из виду, хотя ему надлежит лишь тонуть в неясной голубой дымке. Удовольствуйтесь простыми похвалами, на какие я способен. Это отличная местность, холмы крутые, деревья в лесу один к одному, а долина выглядит очень приятно - сочные луга и кое-где разбросаны добротные фермерские постройки. Именно такой пейзаж я и называю отличным - когда в нем красота сочетается с полезностью - и полагаю, что он живописен, раз заслужил ваше восхищение. Охотно верю, что тут полным-полно скал и утесов, седого мха и темных чащ, но эти прелести не для меня. Я ничего в живописности не понимаю.
- Боюсь, вы не преувеличиваете, - сказала Марианна. - Но к чему хвастать этим?
- Мне кажется, - вмешалась Элинор, - что Эдвард, желая избежать одной крайности, впадает в другую. Оттого что, по его мнению, многие люди вслух восторгаются красотами природы, когда на самом деле безразличны к ним, и такое притворство ему противно, он напускает на себя равнодушие, хотя красоты эти трогают его гораздо больше, чем он готов признаться.
- Совершенно справедливо, - сказала Марианна, - что восхищение прелестью пейзажа превратилось в набор банальных слов. Все делают вид, будто понимают ее, и тщатся подражать вкусу и изяществу того, кто первым открыл суть живописности. Мне противна любая пошлость выражений, и порой я не высказываю своих чувств, потому что не нахожу для излияния их достойного языка, а лишь избитые, тривиальные сравнения, давно утратившие смысл.
- Я убежден, - ответил Эдвард, - что красивый вид действительно вызывает в вас тот восторг, который вы выражаете. Однако ваша сестрица не должна взамен приписывать мне чувства, которых я не испытываю. Красивый вид мне нравится, но не тем, что слывет живописным. Корявые, искривленные, разбитые молнией деревья меня не восхищают, я предпочитаю видеть их стройными, высокими, непокалеченными. Мне не нравятся ветхие, разрушающиеся хижины. Я не слишком люблю крапиву, репьи и бурьян, пусто цветущий. Добротный фермерский дом радует мой взгляд более сторожевой башни, и компания довольных, веселых поселян мне несравненно больше по сердцу, чем банда самых великолепных итальянских разбойников.
Марианна поглядела на Эдварда с изумлением, а затем бросила на сестру сострадательный взгляд. Но Элинор только засмеялась.
На этом разговор прервался, и Марианна погрузилась в молчаливую задумчивость, пока внезапно ее вниманием не завладел совершенно новый предмет. Она сидела рядом с Эдвардом, и, когда он протянул руку за чашкой чая, которую налила ему миссис Дэшвуд, ей бросилось в глаза кольцо у него на пальце - кольцо с вделанной в него прядкой волос.
- Я еще ни разу не видела, чтобы вы носили кольца, Эдвард! - воскликнула она. - Это волосы Фанни? Помнится, она обещала вам локон. Но мне казалось, что они темнее.
Марианна сказала первое, что ей пришло на язык, но, увидев, как ее слова расстроили Эдварда, рассердилась на себя даже больше него. Он густо покраснел и, быстро взглянув на Элинор, ответил:
- Да, это волосы моей сестры. В оправе они несколько меняют цвет.
Элинор перехватила его взгляд и смущенно отвела глаза. Она, как и Марианна, тут же решила, что это ее собственные волосы, но, если Марианна не сомневалась, что он получил их в подарок от ее сестры, Элинор не могла даже предположить, каким образом они у него оказались. Однако, пусть даже он их украл, она не была расположена усмотреть в этом оскорбление и, сделав вид, будто ничего не заметила, тотчас заговорила о чем-то постороннем, тем не менее решив про себя при первом же случае удостовериться, что волосы эти точно такого же оттенка, как ее собственные.
Смущение Эдварда не проходило довольно долго, а затем сменилось еще более упорной рассеянностью. Все утро он выглядел даже еще более мрачным, чем накануне, и Марианна не уставала мысленно корить себя за бездумную неосторожность. Впрочем, она давно бы простила себя, будь ей известно, что ее сестре случившееся отнюдь не было неприятно.
Вскоре после полудня их навестили сэр Джон с миссис Дженнингс, которые, прослышав о том, что в коттедж приехал гость, явились посмотреть его своими глазами. С помощью тещи сэр Джон не замедлил обнаружить, что фамилия Феррарс начинается с буквы «эф», и тут же была заложена мина будущих поддразниваний, взорвать которую без промедления помешала лишь краткость их знакомства с Эдвардом. И пока только их многозначительные взгляды открыли Элинор, какие далеко идущие выводы поспешили сделать они из сведений, добытых от Маргарет.
Сэр Джон никогда не приезжал в коттедж без того, чтобы не пригласить их либо отобедать в Бартон-парке на следующий день, либо выпить там чаю в этот же вечер. На сей раз, чувствуя, что его долг - помочь им принять их гостя наилучшим образом, он объединил оба эти приглашения.
- Вы обязательно должны выпить у нас чаю сегодня, - сказал он, - потому что мы будем только в своем кругу, а завтра непременно ждем вас к обеду, так как соберется большое общество.
Миссис Дженнингс подтвердила, что об отказе и речи быть не может.
- И как знать, - добавила она, - не кончится ли вечер танцами. А уж это должно вас соблазнить, мисс Марианна.
- Танцы! - вскричала Марианна. - Ни в коем случае! Кто же будет танцевать?
- Как «кто»? Вы сами, и Уиттекеры, и Кэри... Да неужто вы думали, что никто не станет танцевать, потому что кое-кто, кого мы называть не будем, взял да уехал!
- Я от всего сердца жалею, что Уиллоби не может к нам присоединиться! - вскричал сэр Джон.
Эта игривость и пунцовый румянец Марианны возбудили у Эдварда неожиданное подозрение.
- Кто такой Уиллоби? - тихо осведомился он у мисс Дэшвуд, рядом с которой сидел.
Она ответила очень коротко. Но лицо Марианны сказало ему гораздо больше. Он увидел достаточно, чтобы не только понять тонкие намеки визитеров, но и новые особенности в поведении Марианны, которые ранее ставили его в тупик. И когда сэр Джон с миссис Дженнингс отправились восвояси, он тут же подошел к Марианне и сказал вполголоса:
- Я кое о чем догадался. Сказать вам, о чем?
- Не понимаю.
- Так сказать?
- Разумеется.
- Ну, хорошо: по-моему, мистер Уиллоби любит охотиться.
Марианна удивилась и смутилась, однако его шутливое лукавство вызвало у нее улыбку, и, помолчав, она сказала:
- Ах, Эдвард! Как вы можете!.. Но надеюсь, придет время... Я уверена, он вам понравится!
- Я в этом не сомневаюсь, - ответил он, несколько растерявшись из-за того, с каким жаром это было сказано; ведь он ни в коем случае не позволил бы себе вернуться к намекам недавних гостей, если бы не счел их привычной шуткой среди их знакомых, для которой она и мистер Уиллоби если и подали повод, то самый незначительный.
Глава 19
Эдвард прогостил в Коттедже неделю. Миссис Дэшвуд радушно настаивала, чтобы он остался подольше. Но его цель словно заключалась в том, чтобы терзать себя: он, казалось, был преисполнен решимости уехать именно тогда, когда общество друзей доставляло ему наибольшее удовольствие. Последние два-три дня его настроение, хотя и оставалось неровным, заметно посветлело, дом и окрестности все больше ему нравились, о расставании он говорил со вздохом, упомянул, что совершенно свободен и даже не знает, куда отправится от них, и тем не менее уехать ему необходимо. Редкая неделя проходила так быстро - просто не верится, что она уже промелькнула. Он повторял это снова и снова. Говорил он и многое другое, что приоткрывало его чувства и опровергало поступки. В Норленде ему тоскливо, Лондона он не переносит, но либо в Норленд, либо в Лондон уехать он должен. Их доброту он ценит превыше всего, быть с ними - величайшее счастье. И тем не менее в конце недели он должен расстаться с ними вопреки их настояниям, вопреки собственному желанию и вполне распоряжаясь своим временем.
Элинор относила все несообразности такого поведения на счет его матери, характер которой, к счастью, был известен ей столь мало, что она всегда могла найти в нем извинения для странностей сына. Но несмотря на разочарование, досаду, а порой и раздражение, которые вызывались подобным его обхождением с ней, она очень охотно находила для него разумные извинения и великодушные оправдания, каких ее мать лишь с большим трудом добилась у нее для Уиллоби. Унылость Эдварда, его замкнутость и непоследовательность приписывались зависимому его положению и тому, что ему лучше знать наклонности и намерения миссис Феррарс. Краткость его визита, упорное желание уехать в назначенный срок объяснялись тем же бесправием, той же необходимостью подчиняться капризам матери. Причина заключалась в извечном столкновении долга с собственной волей, родителей с детьми. Элинор дорого дала бы, чтобы узнать, когда все эти затруднения уладятся, когда возражениям придет конец - когда миссис Феррарс преобразится, а ее сын получит свободу быть счастливым. Но, понимая тщету таких надежд, она была вынуждена искать отраду в укреплении своей уверенности в чувствах Эдварда, в воспоминаниях о каждом знаке нежности во взгляде или в словах, которые она замечала, пока он оставался в Бартоне, а главное - в лестном доказательстве их, которое он постоянно носил на пальце.
- Мне кажется, Эдвард, - заметила миссис Дэшвуд за завтраком в день его отъезда, - вы были бы счастливее, если бы избрали профессию, которая занимала бы ваше время, придавала интерес вашей жизни, вашим планам на будущее. Правда, это нанесло бы некоторый ущерб вашим друзьям, так как у вас осталось бы для них меньше досуга. Однако, - добавила она с улыбкой, - вы получили бы от этого одну значительную выгоду: во всяком случае, вы бы знали, куда отправитесь, расставаясь с ними.
- Поверьте, - ответил он, - я и сам давно держусь того же мнения. Для меня было и, возможно, всегда будет тяжким несчастием, что мне нечем занять себя, что я не смог посвятить себя профессии, которая дала бы мне независимость. Но, к несчастью, моя щепетильность и щепетильность моих близких превратила меня в то, что я есть, - в никчемного бездельника. Мы так и не пришли к согласию, какую мне выбрать профессию. Я предпочитал и предпочитаю церковь. Однако моей семье это поприще кажется недостаточно блестящим. Они настаивали на военной карьере. Но это слишком уж блестяще для меня. Юриспруденция признавалась достаточно благородным занятием - многие молодые люди, подвизающиеся в Темпле, приняты в свете и разъезжают по Лондону в щегольских колясках. Только правоведение никогда меня не влекло, даже самые практические его формы, которые мои близкие одобрили бы. Флот? На его стороне мода, но мой возраст уже не позволял думать о нем, когда про него вспомнили... И в конце концов, поскольку настоятельной нужды в том, чтобы я занялся делом, не было, поскольку я мог вести блестящий и расточительный образ жизни не только в красном мундире, но и без него, безделье было признано и имеющим свои преимущества, и вполне приличным благородному молодому человеку. В восемнадцать же лет редко у кого есть призвание к серьезным занятиям и трудно устоять перед уговорами близких не делать решительно ничего. А потому я поступил в Оксфорд и с тех пор предаюсь безделью по всем правилам.
- Но раз оно не сделало вас счастливым, - сказала миссис Дэшвуд, - я полагаю, ваши сыновья получат воспитание, которое подготовит их для стольких же занятий, профессий, служб и ремесел, как сыновей Колумелы.
- Они получат такое воспитание, - ответил он серьезно, - которое сделает их как можно менее похожими на меня. И в чувствах, и в поведении, и в целях - во всем.
- Полноте! В вас говорит грустное расположение духа, не более! Вы поддались меланхолии, Эдвард, и вообразили, будто все, кто не похож на вас, должны быть счастливы. Не забывайте, что всякий человек, каково бы ни было его образование и положение, время от времени испытывает боль от разлуки с друзьями. Подумайте о своих преимуществах. Вам ведь требуется только терпение... или, если воспользоваться более прекрасным словом, - надежда. Со временем ваша матушка обеспечит вам ту независимость, о которой вы тоскуете. Ее долг - помешать вам и дальше бессмысленно растрачивать юность, и, поверьте, она сделает это с радостью. Столько может произойти за недолгие несколько месяцев!
- Боюсь, - ответил Эдвард, - мне и сотни месяцев ничего хорошего не принесут.
Такая мрачность, хотя и не могла передаться миссис Дэшвуд, сделала еще грустнее их прощание, которое вскоре за этим последовало, а на Элинор произвела такое тягостное впечатление, что ей не без труда и совсем не быстро удалось его преодолеть. Но она твердо намеревалась не показывать, что его отъезд огорчил ее больше, чем мать и сестер, а потому не стала прибегать к способу, который столь благоразумно избрала в подобном же случае Марианна, дабы усугублять и укреплять свою печаль, и не старалась проводить часы в безмолвии, одиночестве и безделье. Способы их различались не менее, чем цели, и равно подходили для достижения их.
Едва он скрылся за дверью, как Элинор села рисовать и весь день находила себе разные занятия, не искала и не избегала случая упомянуть его имя, старалась держаться с матерью и сестрами как обычно и если и не смягчила свою печаль, то не растравила ее без нужды и избавила своих близких от лишней тревоги.
Марианна так же не могла одобрить подобное поведение, как ей не пришло бы в голову порицать свое собственное, столь ему противоположное. Вопрос об умении властвовать собой она решала очень просто: сильные, бурные чувства всегда берут над ним верх, спокойные его не требуют. А чувства ее сестры, пришлось ей со стыдом признать, были, как ни горько и ни обидно, очень спокойными; силу же собственных чувств она блистательно доказала, продолжая любить и уважать эту сестру вопреки столь уничижительному заключению.
Но и не затворяясь у себя в комнате от своих близких, не отправляясь на одинокие прогулки в стремлении избежать их общества, не проводя бессонные ночи в горест-ных мечтаниях, Элинор каждый день находила время думать об Эдварде и о поведении Эдварда со всем разнообразием чувств, какие рождало ее собственное настроение, - с нежностью, с жалостью, с одобрением, с порицанием и сомнениями. Искать для этого уединения она не видела надобности. Ведь даже если они сидели все вместе в одной комнате, выпадало множество минут, когда каждая занималась делом, препятствовавшим вести общую беседу, и ничто не отвлекало мыслей Элинор от единственного занимавшего их предмета. Внимание и память сосредоточивались на прошлом, разум и воображение стремились отгадать будущее.
Однажды утром, вскоре после отъезда Эдварда, от этих размышлений над альбомом для рисования ее отвлекло появление гостей. Она была одна в гостиной. Стук калитки в зеленом дворике перед домом заставил ее поднять голову, и она увидела, что к входной двери направляется многочисленное общество, состоящее из сэра Джона, леди Мидлтон, миссис Дженнингс и какого-то неизвестного джентльмена с дамой. Она сидела возле самого окна, и сэр Джон, заметив ее, предоставил остальным стучать в дверь, как того требовали правила вежливости, а сам без церемонии направился к ней по траве, и ей пришлось открыть окно. Он тотчас вступил с ней в разговор, хотя до двери было совсем близко и только глухой его не услышал бы.
- Ну-с, - объявил сэр Джон, - мы привели к вам кое-кого. Как вы их находите?
- Ш-ш-ш! Они вас слышат!
- И на здоровье! Это же Палмеры. Шарлотта на редкость хорошенькая, уж поверьте мне. Высуньте голову, и сами увидите!
Но Элинор предстояло ее увидеть через две-три минуты и без такой невоспитанности, и она не последовала его настояниям.
- А где Марианна? Сбежала от нас? Я вижу, ее инструмент открыт!
- Она ушла погулять, если не ошибаюсь.
Тут к ним присоединилась миссис Дженнингс, у которой недостало терпения молча ждать, пока дверь откроют, и она направилась к окну, рассыпаясь в приветствиях:
- Как поживаете, душечка? Как поживает миссис Дэшвуд? А где же ваши сестрицы? Как! Вы совсем одна! Ну, вот и отлично: в компании вам будет веселее! Я привела к вам знакомиться других моих сына и дочь. Вообразите только, пожаловали без предупреждения! Вчера вечером пьем мы чай и я словно бы слышу стук кареты. Но я и представить себе не могла, что это они! Думаю только: никак полковник Брэндон возвратился. И говорю сэру Джону: кажется, карета подъехала. Может быть, полковник Брэндон возвратился...
Элинор вынуждена была в самый разгар ее повествования отвернуться от нее, чтобы встать навстречу остальным гостям. Леди Мидлтон представила новоприбывших. В эту минуту сверху спустились миссис Дэшвуд с Маргарет, все сели и принялись разглядывать друг друга, пока миссис Дженнингс продолжала свою историю, шествуя по коридору в сопровождении сэра Джона.
Миссис Палмер была несколькими годами моложе леди Мидлтон и во всех отношениях на нее не похожа. Невысокая толстушка с миловидным личиком и приветливейшим выражением, какое только можно вообразить. Манеры ее были далеко не столь изысканными, как у сестры, но зато гораздо более располагающими. Она вошла с улыбкой, продолжала улыбаться до конца визита, за исключением тех минут, когда смеялась, и попрощалась с улыбкой. Муж ее был невозмутимый молодой человек лет двадцати пяти или двадцати шести, более светский и чинный, чем его жена, но менее склонный радовать и радоваться. Он вошел в гостиную с чопорным видом, слегка поклонился хозяйкам, не произнеся ни слова, коротко обозрел их, а также комнату и взял со столика газету, которую продолжал читать, пока не настало время откланяться.
Напротив, миссис Палмер, с ее природной приветливостью и счастливым характером, не успела сесть, как принялась изливать восторг, в который ее ввергла гостиная и вся обстановка.
- Ах, какая прелестная комната! Никогда не видела ничего очаровательнее! Только подумайте, мама, как она украсилась с тех пор, как я в последний раз ее видела! Мне она всегда казалась милой, сударыня (это было адресовано миссис Дэшвуд), но вы сделали ее восхитительной! Сестрица, погляди, ну просто чудо, как тут все хорошо! Ах, как мне хотелось бы жить в таком доме! А вам, мистер Палмер?
Мистер Палмер ничего не ответил и даже не поднял глаз от газеты.
- Мистер Палмер меня не слышит! - воскликнула его жена со смехом. - Иногда он становится совсем глух. Так смешно!
Для миссис Дэшвуд это было нечто совсем новое: она никогда не находила ничего остроумного в пренебрежительности и теперь невольно поглядела на них обоих с некоторым удивлением.
Миссис Дженнингс тем временем продолжала, как могла громче, живописать свое изумление накануне вечером, когда увидела зятя и дочь, умолкнув лишь после того, как исчерпала все малейшие подробности. Миссис Палмер от души смеялась, вспоминая, до какой степени были они поражены, и все согласились - по меньшей мере три раза, - что сюрприз оказался преприятнейший.
- Вы понимаете, как рады мы были увидеть их, - добавила миссис Дженнингс, наклоняясь в сторону Элинор и слегка понижая голос, словно обращалась к ней одной, хотя они сидели в противоположных концах комнаты. - Однако я предпочла бы, чтобы они ехали не так быстро и избрали бы не столь кружной путь... ведь они отправились через Лондон, из-за каких-то дел там... а, вы понимаете (тут она многозначительно кивнула, указывая на дочь), это опасно в ее положении. Я хотела, чтобы сегодня она никуда утром не выходила и отдохнула, но она и слышать ничего не желала: так ей не терпелось познакомиться с вами всеми!
Миссис Палмер засмеялась и сказала, что ей это нисколько не повредит.
- Она ожидает в феврале... - продолжала миссис Дженнингс.
Леди Мидлтон не могла долее выносить подобного разговора и потому взяла на себя труд осведомиться у мистера Палмера, нет ли чего-нибудь нового в газете.
- Нет, ничего, - ответил он и продолжал читать.
- А вот и Марианна! - вскричал сэр Джон. - Сейчас, Палмер, вы увидите убийственную красавицу!
Он тотчас вышел в коридор, отворил входную дверь и проводил Марианну в гостиную. Не успела она переступить порог, как миссис Дженнингс осведомилась, не в Алленеме ли она была, а миссис Палмер звонко засмеялась, показывая, как хорошо она понимает подоплеку такого вопроса. Мистер Палмер при появлении Марианны поднял голову, некоторое время смотрел на нее, а затем вновь занялся газетой. Тут взгляд миссис Палмер остановился на рисунках, висевших по стенам. Она встала, чтобы рассмотреть их.
- Ах! Подумать только! До чего же они прелестны! Просто восхитительны! Мама, мама, ну, взгляните же, что за прелесть! Просто глаз оторвать невозможно! - Затем она вновь опустилась в кресло и тотчас про них забыла.
Когда леди Мидлтон поднялась, прощаясь, мистер Палмер поднялся следом за ней, положил газету, потянулся и обвел их всех взглядом.
- Любовь моя, да вы спали? - со смехом спросила его жена.
Он ей ничего не ответил и только сказал, еще раз оглядев комнату, что она низковата, а потолок скошен. После чего поклонился и вышел вместе с остальными.
Сэр Джон потребовал, чтобы они все отобедали в Бартон-парке на следующий день. Миссис Дэшвуд, предпочитавшая не обедать у них чаще, чем они обедали в коттедже, ответила, что она принять его приглашения никак не может, но дочерям предоставляет решать самим. Однако тем было нисколько не любопытно посмотреть, как мистер и миссис Палмер кушают свой обед, а никаких других развлечений это посещение не сулило, и потому они тоже попытались отказаться: погода стоит ненастная и обещает стать еще хуже. Но сэр Джон и слышать никаких отговорок не хотел: он пришлет за ними карету, вот и вся недолга! Леди Мидлтон, хотя отказ миссис Дэшвуд она приняла, тут тоже начала настаивать. Миссис Дженнингс и миссис Палмер присоединили свои мольбы к их уговорам - всем им, видимо, равно не хотелось обедать в тесном семейном кругу, и барышням пришлось уступить.
- Зачем они нас приглашают? - сказала Марианна, едва гости удалились. - Считается, что арендная плата за коттедж очень мала, но тем не менее мы снимаем его на весьма тяжелых условиях, если обязаны обедать у них всякий раз, когда к ним или к нам приезжают гости!
- Они продолжают часто приглашать нас из той же любезности и доброты, как и несколько недель назад, - возразила Элинор. - И если бывать у них нам стало тягостно и скучно, то не потому, что они стали другими. Перемену следует искать не в них.
Глава 20
Едва барышни Дэшвуд вошли в гостиную Бартон-парка в одну дверь, в другую вбежала миссис Палмер, такая же оживленная и веселая, как накануне. Она пожала им всем руки с большой сердечностью и выразила чрезвычайный восторг, что снова их видит.
- Я так вам обрадовалась! - сказала она, садясь между Элинор и Марианной. - День такой хмурый, и я боялась, что вы останетесь дома, а это было бы ужасно! Ведь мы завтра уезжаем. И ничего нельзя поделать, потому что на той неделе мы ждем Уэстонов. Мы же приехали сюда так неожиданно! Я ничего и не знала, как вдруг подают карету, и мистер Палмер спрашивает, поеду ли я с ним в Бартон. Он такой чудак! Никогда ни о чем меня не предупреждает! Мне так жаль, что мы не сможем остаться подольше. Однако, надеюсь, мы очень скоро увидимся в Лондоне!
Им пришлось положить конец этим надеждам.
- Как! Не приедете в Лондон? - воскликнула миссис Палмер со смехом. - Я буду так огорчена! Я могу снять для вас чудеснейший дом, совсем рядом с нами, на Гановер-сквер. Нет, вы должны, должны приехать! Если миссис Дэшвуд не пожелает появляться в обществе, я буду вас сопровождать, пока не подойдет мое время.
Они поблагодарили ее, но остались тверды.
- Ах, любовь моя, - воззвала миссис Палмер к мужу, который как раз вошел в гостиную, - помоги мне убедить мисс Дэшвуд и ее сестриц, что им непременно надо зимой приехать в Лондон.
Ответа от ее любви не последовало, и, слегка поклонившись гостям, он начал бранить погоду.
- Такая гадость! - сказал он. - В подобную погоду все и вся кажется омерзительным. Дождь наводит скуку в доме не менее, чем снаружи. На знакомые лица смотреть противно. Какого дьявола сэр Джон не поставил у себя бильярда? Мало кто знает, что это за чудесное развлечение. Сэр Джон глуп, как эта погода!
Вскоре к ним присоединились и остальные.
- Боюсь, мисс Марианна, - сказал сэр Джон, - сегодня вам пришлось отказаться от вашей обычной прогулки в Алленем.
Марианна нахмурилась и ничего не ответила.
- Ах, не таитесь от нас! - воскликнула миссис Палмер. - Нам все-все известно, уверяю вас. И я восхищена вашим вкусом, он ведь редкий красавец! И знаете ли, в деревне мы почти соседи. От нас до его имения, право, не более десяти миль.
- По меньшей мере тридцать, - сказал ее муж.
- А! Ну, что за разница! В доме у него я не бывала, но, говорят, там все прелестно.
- Более гнусного сарая мне видеть не приходилось, - сказал мистер Палмер.
Марианна хранила молчание, но по ее лицу было видно, с каким интересом она слушает.
- Неужели все там так уж безобразно? - продолжала миссис Палмер. - Значит, мне говорили про какой-то другой очаровательный дом.
Когда они сели за стол, сэр Джон с сожалением заметил, что их всего восемь.
- Душа моя, - сказал он, обращаясь к своей супруге, - какая досада, что нас так мало. Почему ты не пригласила Гилбертов приехать к нам сегодня?
- Разве, сэр Джон, когда вы говорили со мной об этом, я не объяснила вам, что вы просите невозможного? Ведь последними обедали они у нас.
- Мы с вами, сэр Джон, о таких церемониях и думать не стали бы, - сказала миссис Дженнингс.
- И показали бы, что дурно воспитаны! - вскричал мистер Палмер.
- Любовь моя, вы всех опровергаете, - заметила его жена с обычным своим смехом. - Знаете ли, это очень грубо.
- Не вижу, кого я опровергал, сказав, что ваша мать дурно воспитана.
- Поносите, поносите меня сколько вашей душе угодно, - вмешалась его добродушная теща. - Шарлотту с шеи у меня вы сняли и назад водворить ее не можете. Тут уж верх остается за мной.
Шарлотта от всего сердца рассмеялась при мысли, что муж не может от нее избавиться. Пусть дуется на нее сколько ему угодно, объявила она с торжеством, жить-то они все равно должны вместе. Более счастливую натуру, упрямо сохраняющую веселое расположение духа, чем миссис Палмер, и вообразить было невозможно. Нарочитое равнодушие, грубость и брюзгливость мужа ничуть ее не трогали, и когда он бранил или язвил ее, она только весело смеялась.
- Мистер Палмер такой чудак! - шепотом сообщила она Элинор. - Он всегда в дурном настроении.
Элинор после некоторых наблюдений не была склонна поверить, что он и в самом деле такой неисправимый брюзга и неблаговоспитанный невежа, каким тщился выставить себя. Быть может, характер у него стал несколько более кислым, когда, подобно многим другим мужчинам, он обнаружил, что, по неизъяснимой причине отдав предпочтение красоте, оказался мужем очень глупой женщины, - Элинор знала, что подобного рода промахи весьма обычны и разумный человек довольно скоро перестает страдать и свыкается со своим положением. Нет, решила она, это презрительное обхождение со всеми и поношение всего, что он видел, были скорее плодом стремления выделяться среди других людей желанием показать свое превосходство над ними. Само это желание не представляло собой ничего удивительного или редкого, но средства его достижения, как бы успешно они ни утверждали его бесспорное превосходство в невоспитанности и грубости, не придавали ему привлекательности ни в чьих глазах, кроме его жены.
- Ах, милая мисс Дэшвуд, - сказала миссис Палмер несколько минут спустя, - я хочу просить вас и вашу сестрицу о величайшем одолжении. Не приехали бы вы на Рождество погостить в Кливленде? Прошу вас! И приезжайте, чтобы застать Уэстонов. Вы и вообразить не можете, как счастлива я буду! Любовь моя, - обратилась она к мужу, - ведь вы бы очень желали, чтобы мисс Дэшвуд и мисс Марианна погостили в Кливленде?
- Разумеется, - ответил он с презрительной усмешкой. - Иначе зачем бы я приехал в Девоншир?
- Ну вот! - воскликнула миссис Палмер. - Как видите, мистер Палмер приглашает вас. И отказать вы не можете!
Но они обе поспешно и с большой твердостью ответили отказом.
- Но нет же! Вы обязательно должны приехать и приедете. Я знаю, вам у нас очень понравится. И Уэстоны приедут. Все будет восхитительно. Вы и вообразить не можете, какое Кливленд прелестное место! И у нас сейчас так весело, потому что мистер Палмер все время ездит по графству, чтобы заручиться поддержкой на выборах в парламент. И к нам обедать съезжаются столько людей, кого я прежде в глаза не видела! Это одно очарование! Но бедненький! Как его это утомляет! Ему же надо всем нравиться!
Элинор еле сдержала улыбку, согласившись с тем, что подобная необходимость весьма тяжела.
- Как будет очаровательно, - продолжала Шарлотта, - когда он станет членом парламента, не правда ли? Как я буду смеяться! Так забавно, что на всех его письмах будет ставиться «Ч. П.»! Но знаете, он говорит, что моих писем ни за что франкировать не станет. Ни в коем случае, говорит он. Не так ли, мистер Палмер?
Мистер Палмер словно ее не слышал.
- Вы знаете, он терпеть не может писать! - продолжала она. - Он говорит, что это просто ужасно!
- Нет, - сказал ее муж, - я никогда подобной нелепости не говорил. Не приписывайте мне собственные упражнения в изящной словесности.
- Вот! Видите, какой он смешной чудак! И так всегда! Иногда он по полдня со мной не разговаривает, а потом скажет что-нибудь такое смешное! Ну, о чем угодно!
Когда они удалились в гостиную, миссис Палмер чрезвычайно удивила Элинор, выразив убеждение, что мистер Палмер ей, несомненно, чрезвычайно понравился.
- Разумеется, - ответила Элинор, - он так любезен!
- Ну... Я очень рада. Я так и полагала, он ведь такой обходительный! И вы мистеру Палмеру чрезвычайно нравитесь, как и ваша сестрица, поверьте мне. И вы даже вообразить не можете, как он будет огорчен, если вы не приедете в Кливленд. Я просто понять не могу, почему вы отказываетесь!
Элинор вновь была вынуждена отклонить ее приглашение и переменила тему, чтобы положить конец дальнейшим уговорам. Она подумала, что миссис Палмер как соседка Уиллоби по имению, вероятно, лучше осведомлена о характере и репутации Уиллоби, чем Мидлтоны, знакомые с ним не особенно близко. А ей очень хотелось получить от кого-нибудь такое подтверждение его достоинств, какое позволило бы долее не опасаться за Марианну. Она начала с того, что осведомилась, часто ли они принимают мистера Уиллоби в Кливленде и хорошо ли они знакомы.
- Ах, разумеется! Я отлично его знаю, - ответила миссис Палмер. - Правда, я ни разу с ним словом не перемолвилась. Но я постоянно вижу его в Лондоне. Как-то так получалось, что я ни разу не приезжала в Бартон, когда он гостил в Алленеме. Мама один раз видела его здесь прежде, но я гостила у моего дяди в Уэймуте. Впрочем, мы, наверное, часто виделись бы с ним в Сомерсетшире, если бы, к сожалению, не бывали там в разное время. Если не ошибаюсь, он редко живет в Комбе, но и в ином случае мистер Палмер, мне кажется, не ездил бы к нему, - ведь он, как вы понимаете, принадлежит к оппозиции, да и дорога туда от нас такая длинная! Знаю-знаю, почему вы о нем справляетесь: ваша сестрица выходит за него. Я ужасно рада, потому что тогда она будет моей соседкой!
- Право, - сказала Элинор, - вам известно об этом гораздо больше, чем мне, если у вас есть причины ожидать этого брака.
- Не спорьте, не спорьте! Вы же знаете, все только про это и говорят! Уверяю вас, я услышала об этом проездом в Лондоне.
- Милая миссис Палмер, помилуйте!
- Даю вам слово. Утром в понедельник я встретила полковника Брэндона на Бонд-стрит, когда мы уже совсем собрались в дорогу, и он мне все рассказал.
- Вы меня крайне удивили! Полковник Брэндон рассказал вам подобную вещь? Нет, тут какое-то недоразумение. Я не могу себе представить, чтобы полковник Брэндон, даже будь это правдой, счел нужным сообщать подобную новость особе, для которой она ни малейшего интереса не представляет.
- Однако, уверяю вас, все так и было. И я расскажу вам все по порядку. Когда мы встретились, он повернулся и пошел нас проводить; и мы заговорили про мою сестру и зятя, слово за слово, и я ему сказала: «Как я слышала, полковник, в Бартонском коттедже поселились родственницы сэра Джона, и мама пишет, что дочери все очень хорошенькие и одна из них выходит за мистера Уиллоби из Комбе-Магна. Скажите, это правда? Вы же должны знать, раз вы только что из Девоншира!»
- И что ответил полковник?
- О! Да почти ничего. Только по его глазам было видно, что так оно и есть. Какие же тут могут быть сомнения! Я просто в восторге! А когда свадьба?
- Надеюсь, мистер Брэндон был здоров?
- О да! И в полном от вас восхищении. Он так и сыпал похвалами вам.
- Его доброе мнение мне льстит. Он, по-видимому, превосходный человек, и я нахожу его приятным во всех отношениях.
- Как и я! Очаровательнейший человек, и какая жалость, что он такой серьезный и такой скучный! Мама говорит, что и он влюблен в вашу сестрицу. Могу заверить вас, если так, это очень для нее лестно, потому что он почти никогда ни в кого не влюбляется.
- Мистера Уиллоби хорошо знают в вашей части Сомерсетшира? - спросила Элинор.
- О да! Чрезвычайно хорошо! То есть, по-моему, с ним мало кто знаком, потому что до Комбе-Магна так далеко! Но уверяю вас, все находят его очаровательным. Где бы мистер Уиллоби ни появлялся, он всех обвораживает, так и передайте вашей сестрице. Честное слово, она просто счастливица, что выходит за него. Ну, конечно, и он счастливец: ведь она чудо как хороша собой и так мила, и могла бы выбрать кого угодно! Впрочем, я вовсе не думаю, что вы много уступаете ей в красоте, уверяю вас. По-моему, вы обе чудо как прелестны. И конечно, мистер Палмер того же мнения, хотя вчера мы так и не добились, чтобы он в этом признался.
Как ни мало могла сказать миссис Палмер об Уиллоби, любое свидетельство в его пользу, пусть даже самое незначительное, было приятно Элинор.
- Я так рада, что мы наконец познакомились, - продолжала Шарлотта. - И надеюсь, мы теперь навсегда останемся большими друзьями. Вы и вообразить не можете, как я жаждала вас увидеть! Так восхитительно, что вы поселились в коттедже! Ничего приятнее этого и не придумать! И я так рада, что ваша сестрица делает прекрасную партию. Надеюсь, вы будете часто гостить в Комбе-Магна. Все говорят, что это прелестное место.
- Вы давно знакомы с полковником Брэндоном, не так ли?
- Да, порядочно. С тех пор как моя сестрица вышла замуж. Он такой близкий друг сэра Джона. По-моему, - продолжала она, понизив голос, - он был бы рад просить моей руки. Сэр Джон и леди Мидлтон очень этого желали. Но мама решила, что я могу найти партию получше, не то бы сэр Джон намекнул полковнику, и мы тотчас обвенчались бы.
- Но разве полковник Брэндон не знал заранее, что сэр Джон намерен был говорить с вашей матушкой от его имени. И никогда не признавался вам в своих чувствах?
- Нет-нет! Но если бы мама не стала возражать, он, конечно, был бы в восторге. Он видел меня не больше двух раз, я тогда еще училась в пансионе. Впрочем, счастливее я быть никак не могла бы. Мистер Палмер именно такой мужчина, какие мне нравятся.