I look on our old photo
«Тишина. Молчание. Недостаток. Я не могу больше сдерживать собственные эмоции, но они, кажется, уже все исчезли, растворились, умерли. Вместе с тобой.
Сидя на диване и рассматривая наши семейные фотографии, я вспоминаю твой голос, твою улыбку, словно ты стоишь передо мной. Легкие сжимают сердце от боли. Кислорода катастрофически не хватает, и я кладу голову на руки, давая слезам безвольно падать на ковер, оставляя маленькие темные пятнышки. Ты всегда говорила, что я ангел. Так почему же умерла ты?! Почему я обречен на вечные муки, терзания собственными мыслями и слова окружающих?! Почему я не могу тогда оказаться вместо тебя там?
Видимо, все было решено за нас. Мы были никто в этой жизни. Так, маленькие люди, которые даже за себя решать не могут.
И теперь я сижу один, слезы стекают по щекам, и я чувствую, как бешено бьется сердце о стенки грудной клетки, разрываясь внутри на миллионы кусочков. Потом эта самая боль разойдется по всему телу, а ее основная часть осядет где-то в легких, чтобы каждый день убивать меня морально и с новой силой. Я обречен на такую мучительную смерть, а ты смотришь на меня с высока, и я чувствую твои слезы. Это разрушает.
На всех наших фотографиях ты так мило, но с ноткой грусти улыбаешься. Словно знала свою судьбу наперед. Звучит так необычно — обращение к тебе в прошедшем роде. Я просто не хочу даже слушать самого себя.
И сейчас я сижу в нашей комнате. Я смотню на наши старие фотографии. Наша малышка бегает где-то по квартире, играясь с собакой. Сегодня я не могу хоть немного обратить на нее свое внимание. Именно сегодня тебе исполнилось бы двадцать семь лет. Это произошло, если бы тогда, ровно два года назад, ты не умерла. У меня в голове не укладывается, как это могло произойти.
Ты была в больнице. У тебя вот-вот должны были начаться роды. Но что произошло?! Для меня это навсегда останется тайной. Никто не говорит мне правды, зная, что это окончательно разрушит меня на миллионы частиц и я не смогу нормально воспитывать Борни.
Она очень любознательная и очень похожа на тебя. Я бы даже сказал, что она — это ты, только ей пока еще всего три годика. Каждый день она спрашивает о тебе. Ей интересно, когда ты уже придешь домой. А я все не решаюсь рассказать ей, что ты уже никогда не постучишься в дверь, не зайдешь в квартиру, не позовешь ее к себе на ручки, чтобы укачать, никогда не поцелуешь ее в лоб на ночь. Этого никогда не случится. Ведь в один миг мы с ней лишись самого дорого, что у нас было. И мы остались в этом огромном мире вдвоем одни. Теперь она мой мир, а я ее. Никак иначе.
Я смотрю на наши старые фотографии. Боль сжигает мое сердце, и я наклоняю голову вниз. Слезы скатываются по щекам, а я не могу с собой ничего поделать. Борни забегает в комнату и, видя мое состояние, залазит мне на руки, крепко сжимая ручками мою талию и утыкаясь носиком в грудь. Я целую ее нежно в лоб, и она смотрит на меня. В ее глазах это любопытство. Я уже знаю, что она хочет это спросить.
— Пап, а где мама? — она спрашивает это, внимательно смотря мне в глаза.
Холод пробегает по всему телу. Я должен рассказать все ей. Борни, увидев у меня в руке наши фотографии, взяла одну, где были мы с тобой. Она рассматривала тебя, водя пальчиком по лицу, а потом поцеловала фотографию и приложила к сердечку.
— Милая, она вот тут, — я указал ей на наши сердца, — она помогает биться нашим сердцам.
Борни смотрела на мою руку, а потом приложила на нее свою. Она была очень серьезна, как и я.
— А бабушка мне сказала, что мама в тот момент была с моим братиком, а потом она попала на небеса. Но бабушка так и не назвала причины.
Ее слова громким эхом разошлись в моей голове. У меня мог быть сын, а я об этом даже и не продпалагал, ведь нам сказали, что будет вторая девочка. Я не знаю о тебе совершенно ничего с того момента, как ты попала в ту больницу. Я не знаю самого важного, ведь тогда я был в другом городе в командировке. И этот факт разрушает меня изнутри. И только наши старые фотографии и Борни помогают жить мне — или, возможно, существовать, представляя из себя простую человеческую плоть, — здесь, а не рядом с тобой.
И это письмо так же не попадет тебе в руки, ведь на небеса письма не попадают. Прости, что я такой, милая.
Твой Лиам»
Положив письмо обратно в конверт, Борни положила его на звемлю возле нагробия, где была фотография ее родителей.
Лиам Джеймс Пейн, отец Борни Пейн, покончил жизнь самоубийством, когда девочке было всего двенадцать лет. Эта бешеная цепочка событий задела и саму Борни. Теперь она, подобно яду, разъедает девушку изнутри вот уже на протяжении шести лет. Но она готова сражаться до конца, ведь так ее учил ее отец.