Френсис Скотт Фицджеральд "Ночь Нежна" [Книга Вторая]

Томми Барбан был героем, Томми был властителем дум - Дик набрел на него на Мариенплац в Мюнхене, в одном из тех кафе, где играют в кости «по маленькой» на плетеных узорчатых скатертях и в воздухе звон звенит от политических споров и шлепанья по столу игральных карт.

Томми, сидя за столиком, оглушал собутыльников раскатами боевого хохота: «Умбу - ха-ха! Умбу - ха-ха»! Как правило, он пил немного; его главная сила была в бесстрашии, и приятели всегда немного побаивались его.

Недавно польский хирург удалил ему восьмую часть черепной коробки; кость еще не срослась под волосистым покровом, и самый хилый из посетителей кафе легко мог убить его одним щелчком свернутой в жгут салфетки.

- ...знакомьтесь: князь Челищев... - Это был седой, потрепанный русский лет пятидесяти. - ...мистер Маккиббен... мистер Хэннан...

Хэннан, вертлявый, кругленький, с черными глазками, поблескивавшими из-под черной курчавой шевелюры - добровольный шут компании, - сразу же сказал Дику, который протянул было руку, чтобы поздороваться:

- Э, нет, нет - вы мне раньше скажите, что у вас за шашни с моей тетушкой?

- Простите, я...

- То-то, что вы. И вообще, какая нелегкая принесла вас в Мюнхен?

- Умбу - ха-ха! - засмеялся Томми.

- Ведь, наверно, у вас есть свои тетки? Вот и не зарьтесь на чужих.

Дик улыбнулся, а Хэннан уже переменил фронт:

- Не желаю я больше слушать про теток. Может, вы это просто для отвода глаз. В самом деле, приходит человек, никто его знать не знает, а он с ходу начинает плести небылицы о тетках. А вдруг вы какой-нибудь злоумышленник!

Томми еще посмеялся, потом сказал добродушно, однако решительно:

- Ладно, хватит, Карли. Садитесь, Дик, и рассказывайте. Как вы, как Николь?

Никто из этих людей не был ему нужен, никто не внушал особой симпатии - он просто отдыхал здесь, готовясь к новым сражениям; так опытный спортсмен экономит силы перед решающей схваткой, лишь по необходимости отражая удары, тогда как другие, помельче, даже в момент передышки не умеют освободиться от изматывающего нервного напряжения.

Хэннан, все еще не угомонившийся, пересел за стоявшее рядом пианино и стал брать рассеянные аккорды, время от времени свирепо оглядываясь на Дика и гудя: «Ваши тетки!», потом спел по нисходящей гамме: «А я и не говорил «тетки» - я сказал - «щетки».

- Ну рассказывайте же, - повторил Томми. - Что-то вы... - он не сразу подыскал слово, - ...посолиднели, что ли; не такой денди, как были.

Дику в этом замечании почудился злопыхательный намек, будто его жизненная энергия идет на убыль; и в ответ он уже собрался съязвить по поводу костюмов Томми и князя Челищева; костюмы были столь причудливого покроя и расцветки, что делали их похожими на парочку хлыщей из тех, что прогуливаются на Бийл-стрит воскресным утром. Но князь опередил его.

- Я вижу, вы разглядываете наши костюмы, - сказал он. - Мы, знаете ли, только что из России.

- А костюмы нам шил в Польше придворный портной, - подхватил Томми. - Да, да, я не шучу - личный портной Пилсудского.

- Вы что, были в туристской поездке? - спросил Дик.

Оба расхохотались, и князь довольно бесцеремонно хлопнул Томми но плечу.

- Вот именно - в туристской поездке. В продолжительной туристской поездке. Проехали по всем Россиям. И не как-нибудь, а с помпой.

Дик ждал объяснения. Оно было дано мистером Маккиббеном - в двух словах:

- Они бежали.

- Так вы сидели там в тюрьме?

- Я сидел, - сказал князь Челищев, уставясь на Дика пустыми желтыми глазами. - Верней, не сидел, а скрывался.

- Наверно, нелегко вам было выбраться за границу?

- Да, трудности были.Пришлось застрелить трех красноармейцев-пограничников. Двух застрелил Томми... - Он показал два пальца - манера французов. - Одного я.

- Вот это для меня как-то непонятно, - сказал мистер Маккиббен. - Почему, собственно, они не хотели вас выпустить?

Хэннан повернулся на табуретке спиной к пианино и сказал, подмигивая остальным:

- Мак думает, марксисты - это те, кто учился в школе святого Марка.

Последовал рассказ, выдержанный в лучших традициях жанра: старый аристократ девять лет живет под чужим именем у своего бывшего лакея и работает в государственной пекарне; восемнадцатилетняя дочка в Париже знакомится с Томми Барбаном... Дик слушал и думал про себя, что три молодые жизни - непомерно большая цена за этот мумифицированный пережиток прошлого.

Зашел разговор о том, страшно ли было Челищеву и Томми.

- В холодные дни - да, - сказал Томми. - Холод всегда нагоняет на меня страх. Мне и на войне было страшно в холодные дни.

Маккиббен встал.

- Мне пора. Я завтра с утра на машине уезжаю в Инсбрук с женой, детьми и - и гувернанткой.

- Я тоже еду в Инсбрук завтра, - сказал Дик.

- Да ну? - воскликнул Маккиббен. - Знаете что, едемте с нами. У меня большой «паккард», а нас совсем немного - жена, дети, я сам и - и гувернантка.

- К сожалению, я никак...

- Собственно, она не совсем гувернантка, - продолжал Маккиббен и почти умоляюще посмотрел на Дика. - Между прочим, жена знакома с вашей свояченицей, Бэби Уоррен.

Но Дик проявил твердокаменную стойкость.

- Я сговорился ехать вместе с двумя знакомыми.

- А-а. - Маккиббен явно был опечален. - Что ж, в таком случае до свидания. - Он отвязал двух чистокровных жесткошерстых терьеров от ножки соседнего стола и собрался уходить. Дик мысленно нарисовал себе картину: битком набитый «паккард», громыхая, катит по дороге в Инсбрук с супругами Маккиббен, их детьми, их чемоданами, тявкающими псами и - и гувернанткой.

- В газете сказано, что им известно имя фактического убийцы, - услышал он голос Томми. - Но поскольку это случилось в подпольном кабачке, родственники просили не называть никаких имен.

- Заботятся о семейной чести.

Хэннан взял на пианино громкий аккорд, чтобы привлечь к себе внимание.

- На мой взгляд, и ранние его опусы - не бог весть что, - сказал он. - Даже если не говорить об европейцах, в Америке тоже найдется десятка два музыкантов, которые пишут так же, как писал Норт.

Только сейчас Дик понял, что разговор идет об Эйбе Норте.

- Да, но разница в том, что Эйб был первым, - сказал Томми.

- Чепуха, - упорствовал Хэннан. - Это друзья раструбили, что он великий музыкант, чтобы как-нибудь оправдать его беспробудное пьянство.

- О чем вы говорите? - спросил Дик. - Что с Эйбом? Какая-нибудь неприятность?

- Вы разве не читали сегодня «Геральд»?

- Нет.

- Эйб умер. Его избили в пьяной драке, в каком-то нью-йоркском притоне. Он кое-как дополз к себе в Рэкет-клуб и там умер.

- Эйб Норт?

- Да. В газете сказано...

- Эйб Норт? - Дик привстал. - Он умер? Это правда?

Хэннан повернулся к Маккиббену.

- Вовсе он не в Рэкет-клуб приполз умирать, а в Гарвардский клуб. Он никогда не состоял в Рэкет-клубе.

- Но так сказано в газете, - настаивал Маккиббен.

- Значит, газета ошиблась. Я вам точно говорю.

...Избили в пьяной драке, и он умер...

- Да я всех членов Рэкет-клуба знаю наперечет, - говорил Хэннан. - Наверняка это был Гарвардский клуб.

Дик вышел из-за стола. Томми тоже. Князь Челищев очнулся от каких-то смутных раздумий ни о чем, - быть может, о том, удастся ли ему выбраться из России, - вопрос, занимавший его так долго, что он все еще не мог его позабыть. Увидев, что Дик и Томми уходят, он побрел вслед за ними.

...Эйб Норт умер, избитый в пьяной драке...

В отель Дик шел как во сне. Томми шагал рядом и говорил без умолку.

- Мы уедем в Париж, как только будут готовы костюмы, которые мы тут заказали. Я собираюсь заняться маклерским делом, не могу же я в таком виде явиться на биржу. У вас в Америке теперь все наживают миллионы. Вы в самом деле уезжаете завтра? Нам даже не удастся провести с вами вечер. У князя тут в Мюнхене когда-то была дама сердца. Он к ней позвонил, но оказалось, что она пять лет назад умерла, и сегодня мы обедаем у ее дочерей.

Князь кивнул головой.

- Может быть, я устрою, чтобы доктор Дайвер тоже получил приглашение.

- Нет, нет, - поспешил отказаться Дик.

Он спал крепким сном без сновидений; разбудили его звуки траурного марша под окном. По улице тянулась длинная процессия: военные в полной форме, в знакомых касках образца 1914 года, тучные старики, во фраках и цилиндрах, бюргеры, аристократы, простой народ. Это местное общество ветеранов войны шло возлагать венки на могилы павших. Шествовали неторопливо и чинно - дань почета былому величию, утраченной силе, забывшемуся горю. Лица были официально скорбны, но у Дика, глядевшего из окна, вдруг сдавило горло тоской об умершем Эйбе и о собственной молодости, которая уже десять лет как прошла.