Глава 33
Неделя прошла в густом, липком тумане. Я просыпалась, смотрела в потолок и не находила причин вставать. Краски казались тусклыми, еда — безвкусной, музыка — раздражающим шумом. Депрессия окутала меня тяжелым, непробиваемым одеялом, под которым можно было только лежать и задыхаться от собственного бессилия.
В школу я вернулась через семь дней. Просто потому, что мама перестала верить в «мигрень» и в ее глазах появилась настоящая тревога. Я шла по коридорам, как призрак, глядя себе под ноги. Звуки доносились будто из-за толстого стекла. Я боялась поднять глаза. Боялась увидеть его.
Но избежать его полностью было невозможно. Особенно на репетициях вальса к последнему звонку. Мы снова были в одном зале. Музыка, которую я раньше любила, теперь резала слух своей фальшивой слащавостью.
И вот я снова кладу руку в руку Сережи. Его неуклюжие, робкие руки на моей талии, его извинения после каждого неловкого шага — все это было каким-то издевательством. Я не танцевала. Я позволяла своему телу двигаться по инерции, как марионетке, мысленно считая секунды до конца.
И тогда я увидела его. Ваня танцевал с Машей. Он вел ее уверенно, его движения были отточенными и... не такими пустыми, как раньше. Он смотрел на нее. Казалось, что он смотрел на неё также, как и на меня... В ту самую ночь... В какой-то момент его взгляд скользнул по залу. Прошелся по лицам. Нашел меня.
Наши глаза встретились всего на долю секунды. В его взгляде не было ни тепла, ни ненависти, ни даже простого узнавания. Было абсолютное, леденящее равнодушие. Как будто он смотрел на столб или на стул. Потом его глаза так же легко, без малейшего усилия, скользнули дальше.
Это было хуже, чем если бы он смотрел с ненавистью. Это означало, что я для него стерлась. Перестала существовать как личность, как объект, хоть сколько-нибудь заслуживающий эмоциональной реакции. Я была пустым местом.
В тот миг что-то внутри оборвалось. Ноги на секунду подкосились. Сережа вскрикнул, едва удерживая меня от падения.
— Катя, ты в порядке?
— Да, — выдавила я, хватая ртом воздух. — Просто... голова закружилась.
Лидия Петровна тут же подлетела с обеспокоенным видом. Меня увели с паркета, усадили на стул у стенки. Я сидела, сгорбившись, трясящимися руками держа стакан с водой, и пыталась не смотреть туда, где он, все так же безупречно продолжал кружить в танце другую девушку.
Полина, танцевавшая в другой паре, тут же бросила своего партнера и присела рядом, обняв меня за плечи.
— Всё, хватит на сегодня, — сказала она твердо, глядя на подошедшую учительницу. — Она нездорова. Я отведу ее домой.
Мне было все равно. Мне было безразлично, что подумают, что скажут. Внутри была только одна мысль, тупая и бесконечная, как эхо в пустой пещере: Он смотрит сквозь меня. Я для него — ничто. Я больше не существую.
На следующий день, на факультативе по математике, к нему подошла Маша, с которой он танцует вальс. Краем уха я услышала обрывки фраз:
— Я тут не поняла... Можешь объяснить?
— Да... Можем.. ... ретиться у тебя
Он говорил это с некой теплотой. Для меня и для всего остального мира он оставался отстраненным и закрытым. А тут... Так.
У меня свело желудок. Я уткнулась в свой учебник, но буквы плясали перед глазами. Он мог быть теплым. Он мог быть внимательным. Просто не со мной. Для меня оставалась только ледяная пустота и это безжизненное равнодушие, которое он выдавал за «ясность».
Это наблюдение было хуже любой сцены разрыва. Оно доказывало, что его холод — не врожденное состояние. Это был осознанный, направленный выбор. Выключить все чувства именно в мою сторону. И включить их для других. Для Маши, которая попросила помочь с задачей.
Полина, сидевшая рядом, незаметно под столом сжала мою руку. Она тоже все слышала. Ее пальцы были теплыми и твердыми.
— Не смотри, — прошептала она, глядя прямо в свою тетрадь.
Но я уже была зрителем. Зрителем пьесы под названием «Жизнь без меня», где он был главным актером, демонстрирующим, что может быть нормальным.
Я собрала вещи раньше звонка, под предлогом плохого самочувствия, и вышла из кабинета. В пустом коридоре прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. В ушах все еще звенел его голос, такой знакомый и такой чужой, обращенный к другой девушке.
Убежала домой. Закрылась в комнате и рыдала. Аппетита не было, как и желания существовать. Уснула от бессилия. А когда проснулась — рука потянулась к телефону. Он выложил новую историю. Руки задрожали. Хотелось посмотреть, но... он не должен знать, что я вижу её.
Выдохнула. Открыла. Зря. В глазах сразу потемнело. Его шея. Знакомый изгиб, который я так часто целовала. А на ней — сине-багровые, свежие следы. И за его плечом — ее лицо. Маша. Улыбающаяся, прижавшаяся к нему щекой, ее светлые волосы сливались с фоном. Она смотрела в камеру с таким владением, с такой уверенностью, которой у меня не было никогда.
В ушах зазвенело. Руки задрожали так, что телефон выскользнул из пальцев и упал на одеяло. Воздух перестал поступать в легкие. Я сидела, уставившись в одну точку, а перед глазами стояло это изображение, выжженное, как клеймо. Оно было таким... демонстративным. Таким нарочитым. Не случайный кадр, а заявление.
Он не просто «разлюбил». Он нашел замену. Быстро, легко. И теперь выставлял это напоказ.
Я билась головой о край кровати, царапала себе руки, пытаясь физической болью заглушить ту, что разрывала изнутри. Он сделал это. Намеренно. Жестоко. Чтобы добить. Чтобы я наконец поняла: все кончено. И не просто кончено, а опозорено, растоптано, выставлено на всеобщее обозрение под видом милой парочки.
Телефон на кровати снова завибрировал. Наверное, Полина. Но я не могла пошевелиться. Мир, который и так рухнул неделю назад, теперь был не просто разрушен. Он был осквернен. И дышать в его обломках становилось невозможно.
На следующий день в школу я пришла как автомат. Ноги несли сами, по знакомому маршруту, но внутри была только ледяная, беззвучная пустота.
И вот, подходя к нашему кабинету, я увидела их. Они стояли у двери. Он держал ее за руку. Не за пальцы, не случайно зацепившись — а именно держал. Его большая ладонь обхватывала ее узкое запястье. Они о чем-то тихо разговаривали, и он наклонился к ней, чтобы лучше слышать.
Я прошла мимо, опустив глаза. Не хотелось, чтобы они меня заметили.
В классе мои глаза тут же нашли их. Они сели вместе. Не через парту, как мы раньше. Рядом. Она что-то доставала из рюкзака, сказала что-то, и он улыбнулся. Коротко, беззвучно, но улыбнулся. Не той своей угловатой, сокровенной улыбкой. Обычной, легкой. Но это была улыбка. Живая эмоция на его лице, обращенная к ней.
Полина, уже сидевшая рядом, молча положила руку мне на колено под столом. Ее пальцы сжались так, что стало больно. Она тоже видела.
Весь урок я не слышала ни слова. Я сидела и смотрела в окно, но видела только их отражение в темном стекле. Он наклонялся к ней, что-то шептал на ухо. Она кивала. Иногда он поправлял ей прядь волос, упавшую на тетрадь. Это были маленькие, нежные жесты. Те самые, которые раньше были моими.
Я не узнала в нем прежнего Ваню. Это был... другой человек.
Слова классной руководительницы, Анны Витальевны, прозвучали как приговор, обрушившийся в середине урока.
— ...и ведущими на нашем последнем звонке, по традиции, будут наши главные «светила» — отличники и активисты! — весело провозгласила она, окидывая нас взглядом. — Ваня и Катя, это вы! Готовьтесь, обсудите между собой текст, распределите реплики. Отказы, как вы понимаете, не принимаются. Это ваша почетная обязанность перед классом!
В классе на секунду воцарилась гробовая тишина, а потом его накрыл сдержанный гул — кто-то хихикнул, кто-то перешепнулся. Все взгляды устремились то на него, то на меня. Я сидела, чувствуя, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной и липкой.
Я украдкой, против воли, глянула на него. Ваня сидел, уставившись в стол. Его лицо было непроницаемым, но я увидела, как резко напряглись мускулы на его челюсти. Он не смотрел на Машу, не смотрел на учительницу. Он просто замер, переваривая этот удар.
Анна Витальевна, не чувствуя ледяной атмосферы, продолжала:
— Вам нужно будет скоординироваться, написать текст, отрепетировать. Думаю, справитесь. У вас же всегда хороший контакт был.
«Был». Ключевое слово. Прошедшее время. Но она его не слышала.
Я сидела, не двигаясь, чувствуя, как горячая волна стыда и паники поднимается от живота к горлу. Вести последний звонок с ним? Стоять рядом на сцене, улыбаться, произносить душещипательные слова о дружбе и будущем, пока его рука, возможно, все еще помнит тепло руки Маши? Это была пытка. Изощренная, публичная пытка.
— Ваня, Катя, вы поняли задачу? — переспросила Анна Витальевна, уже с легкой ноткой раздражения в голосе.
— Да, — выдавил он первым, не глядя ни на кого.
— Да, — эхом, тише шепота, отозвалась и я.
— Прекрасно! Тогда жду от вас слаженной работы! — учительница удовлетворенно кивнула и перевела внимание на расписание репетиций.
Урок продолжался, но для меня он превратился в белый шум. В голове крутилась лишь одна мысль: как? Как я смогу это выдержать? Стоять рядом с ним, дышать одним воздухом, смотреть в зал, где будет сидеть Маша, и изображать, что между нами все в порядке? Что мы — дружная пара ведущих, а не два острова боли и отчуждения.
Полина снова сжала мне руку под столом, на этот раз с такой силой, что кости хрустнули.
— Прорвемся, — прошептала она так тихо, что я почти прочла это по губам. — Придется. Но мы придумаем что-нибудь. Держись.
Я кивнула, не в силах говорить. Придется. Это слово стало моим новым девизом. Придется выживать. Придется терпеть. Придется стоять с ним на одной сцене и улыбаться, пока внутри все будет разрываться на части.
Вечером, когда я пыталась заставить себя что-то есть, телефон завибрировал с коротким, деловым звуком. Не звонок. Сообщение. От него.
Сердце, которое, казалось, уже ничего не могло чувствовать, предательски и болезненно екнуло. Я открыла чат. Там не было слов. Только документ. «Сценарий_Последний_звонок_черновик.docx». И под ним коротко:
«Глянь сценарий. Если всё ок, завтра отдадим классухе»
Я открыла документ. Текст был составлен грамотно, с распределением реплик: «Ваня: Дорогие учителя!», «Катя: Уважаемые родители!». Наши имена стояли рядом, в шапке, как будто ничего не произошло. Как будто мы все еще были парой, которой поручили важное дело. Это было какое-то извращенное, жестокое напоминание.
Я пролистала несколько страниц. Везде было так: его реплика, моя реплика. Диалог. Нам предстояло вести этот диалог на сцене, глядя в зал, стараясь не смотреть друг на друга. Или, что еще хуже, смотреть — с теми самыми пустыми, профессиональными улыбками.
Я закрыла документ. Написала ответ. Таким же сухим, бесцветным тоном, каким написал он:
«Норм»
Отправила. И выключила телефон, бросив его на кровать, как что-то ядовитое. Вся эта ситуация — сценарий, репетиции, выступление — казалась теперь не почетной обязанностью, а долгой, унизительной казнью.