Глава 3
Она очень быстро куда-то шла, почти бежала. Мимо мелькали незнакомые арки и переходы, но никакие ее попытки остановиться и рассмотреть что-нибудь получше результатов не приносили. Все ее тело едва ли не звенело от напряжения и... предвкушения? Сердце выстукивало в груди торопливо и неспокойно, но не от страха. Скорее это было возбуждение, как перед чем-то давно ожидаемым и приятным. Несколько незнакомых слуг поприветствовали ее быстрыми поклонами и уважительным «миледи». Опять-таки ни остановиться, ни задать хоть какой-то вопрос Санса не смогла. Сознание было ясным, но тело... тело жило своей жизнью. Снова. Внутри зашевелилось подозрение, расцвеченное первыми мазками радости, но руки уже толкали тяжелую дверь, а ноги несли ее в просторные покои, и времени, чтобы думать, совсем не осталось. Она остановилась задвинуть засов, слыша где-то позади громкий всплеск, а затем — шаги. И едва успела повернуться, судорожно дергая завязки на платье. А в следующее мгновение оказалась поднята вверх и прижата спиной к двери. Да! — Соскучилась, Пташка? Требовательные жесткие губы поглотили любое подобие облеченного в слова ответа, которое она могла бы дать. Если бы могла. К счастью, Санса уже поняла, что далеко не всегда обязательно что-либо произносить, если хочешь, чтобы тебя поняли: тело умеет говорить тоже, порой намного красноречивее. А потому она обвила ногами его бедра, прижимаясь, притираясь как можно ближе, и позволила всему несказанному вылиться в движениях: губ и языка, слитых в жадном, лихорадочном танце с его, и рук, скользящих по широким плечам, по теплой коже с вытканным белесыми нитками старых шрамов узором — с почти животной, инстинктивной потребностью заново вплавить в память каждую неровность, каждую деталь. Сандор был полностью обнажен, с кончиков длинных черных волос стекала вода, щекоча контрастной прохладой разгоряченное тело и пропитывая приспущенный лиф ее платья. Ей бы так хотелось убрать эту раздражающую преграду, чтобы лишь кожа к коже и ни дюйма между ними, но для этого нужно было разорвать поцелуй, отодвинуться хоть на миг, а это... это было слишком, невыносимо и немыслимо. О да, соскучилась... До зудящего в кончиках пальцев желания — прикасаться. До неутолимой подкожной жажды — чувствовать. Три недели. Целых три недели... Даже после всего, что происходило раньше в ее настойчивых, беспокоящих, странных, совсем не похожих на сны снах, Санса оказалась не готова к тому, что творилось сейчас. А точнее, к своей реакции. Потому что она, может, и привыкла уже к предательскому поведению собственного — этого — тела, с готовностью плавящегося в ответ на каждое прикосновение, и почти смирилась с тем, что ей — даже после — далеко не так стыдно, как должно быть, и не противно совсем, но не думала, что однажды будет не просто следовать зову плоти, не просто разделять ощущения, а чувствовать — сама, отдельно, нечто такое, что волновало и пугало одновременно. Нечто темное, и жгучее, и настойчивое, словно когтящий внутренности многодневный голод. Двадцать дней, она считала. Даже если не хотела считать. Его рука давно шарила под ее юбками, нащупывая завязки белья и пытаясь их распутать, и какая-то очень маленькая и далекая часть ее осознавала, что сейчас ее возьмут вот так, на весу, прямо возле двери, как какую-то девку из таверны, но ни протеста, ни желания вырваться мысль эта не породила. Санса лишь укусила его за нижнюю губу, наверняка больно, почти не сдерживаясь, и нетерпеливо дернула бедрами. Глухо заворчав, Сандор оторвался от ее губ, осыпав в отместку шею короткими поцелуями-укусами, ощутимо прихватывая кожу зубами на каждом, и грубо рванул мешающую ткань внизу. Да! Возможно, она произнесла это вслух. Возможно, выкрикнула во весь голос, так, что услышали те слуги, которые попались ей по дороге сюда, и вообще все, кто был в доме. Ей было все равно, потому что внутри бушевал ураган, жадный, ненасытный, сворачивающий все мысли, весь мир вокруг в узкую воронку, сосредоточенную на одном — недостаточности. Ей было недостаточно ощущений, недостаточно близости, недостаточно присутствия. Что-то дикое, примитивное в ней, о существовании чего Санса и не подозревала прежде, требовало больше. Прямо сейчас. Впиться зубами и ногтями, проникнуть под кожу, присвоить. Она чувствовала настойчивую жаркую пульсацию между ног, чувствовала обилие влаги, которой ее тело выражало свою потребность, свою готовность, и не могла, не хотела ждать больше ни секунды. Из горла вырвался какой-то сдавленный звук, что-то среднее между жалобным всхлипом и раздраженным фырканьем, который тут же перетек в глубокий протяжный стон, когда, расправившись в несколько рывков с бельем, Сандор одним плавным движением вошел в нее до упора. Наконец-то! Откинув назад голову, она на мгновение замерла, опустив веки и впитывая в себя ощущения, погружаясь в них, позволяя первой теплой волне растечься по всем уголкам... нет, не тела — души, видимо. Ее самой. — Посмотри на меня, — почти приказ, отрывистый и грубый. Если не уметь слушать. Но Санса уже научилась. Открыв глаза, она встретилась взглядом с его — темным и пронзительным — как в зеркало посмотрела. Тот же голод, та же отчаянная нужда, которую она не могла видеть, но прекрасно чувствовала в себе. На какое-то короткое — бесконечное — мгновение все будто замерло, застыв вместе со временем. Ни звука, кроме их тяжелого дыхания, ни движения, кроме рваных вдохов и выдохов и едва заметной дрожи напряженных мышц. Словно за миг до падения в пропасть. Санса понятия не имела, кто сорвался первым, но в следующую секунду она уже чувствовала его губы на своих, его пальцы грубо впивались в ее ягодицы, удерживая на весу и наверняка оставляя некрасивые отметины, грозившие потемнеть до синяков, а ощущение от его размашистых толчков, каждый из которых будто позволял ему погрузиться еще глубже, хотя она точно знала, что дальше уже некуда, граничило с болезненным. Она двигаться не могла, хоть и хотела. Навстречу. Наплевав на боль. Наплевав на невозможность. Внутри росло знакомое напряжение, скручиваясь в тугой узел, заставляя пылать кожу и натягивая нервы, требуя... требуя... Еще. Она разорвала поцелуй, громко застонав, и вонзила ногти в его плечи, пытаясь притянуть ближе, уничтожить и так не существующее между ними расстояние. Реагируя на безмолвную просьбу, Сандор ускорил темп, одновременно покрывая ее плечи и все еще полуприкрытую грудь беспорядочными поцелуями. Раздраженно дернув приспущенный лиф в сторону, Санса обнажила ее полностью, тут же с наслаждением выгибая спину, подставляя напряженные соски под чуть царапающие прикосновения неровных губ. Вниз будто стекало чистое пламя, оседая беспокойными, щекочущими искрами, вспыхивающими все ярче и ярче от каждого толчка. Казалось, еще чуть-чуть — и станет совсем невыносимо. Умопомрачительно-сладко-невыносимо. Еще. Ещеещееще... Второй сосок огладили, перекатывая, шершавые пальцы, и Санса крепче сжала ноги, внезапно осознавая, что он держит ее только одной рукой. Не то чтобы она могла упасть: каждым движением бедер Сандор буквально вбивал ее в дверь, вырывая у нее все более громкие, все более несдержанные стоны. Она была так близко, что могла чувствовать, как поджимаются пальцы на ногах, как напрягается каждая мышца в ее теле, жаждая разрядки, готовясь к ослепительному взрыву, который бы смыл все мысли, все страхи, грызущие ее внутренности в последние три недели с удесятеренной силой. Намотав на кулак ее растрепавшиеся длинные пряди, он заставил ее запрокинуть голову, неудобно выгнув шею, но Санса лишь краем сознания отметила дискомфорт, слишком глубоко погруженная во все нарастающую искристую волну внутри себя. Она чувствовала его рваное дыхание и короткие горячие поцелуи на шее, под челюстью и за ухом, слышала скомканные, неразборчивые слова, выдыхаемые в ее волосы, но сама не могла произнести ничего. Даже мысли, кажется, потеряли словесную форму, превратившись в смутные чувственные образы и чистые эмоции. Еще... Его движения стали резче и беспорядочнее, давление внутри возросло, и Санса застыла, балансируя на самом краю, почти там, где нужно, почти-почти... Войдя в нее особенно глубоко, Сандор вдруг замер, до боли сжав ее бедро, и, уткнувшись лицом в изгиб ее плеча, прихватил кожу зубами, заглушая низкий протяжный стон. По всему его огромному телу, впечатанному в ее собственное, прокатывалась волнами мелкая, едва заметная дрожь. Спустя пару мгновений, все еще чувствуя бурлящую внутри горячечную жажду, Санса зарылась пальцами в его влажные волосы, прижимая ближе, и длинно выдохнула, не удержавшись от жалобного всхлипа в конце. На ее явное огорчение Сандор ответил коротким хриплым смешком, но, верно, почуяв зарождающее раздражение, сгладил впечатление несколькими мягкими влажными поцелуями, пославшими стайку приятных мурашек по чувствительной коже ее шеи. — Сейчас, Пташка, дай выдохнуть. — Еще один поцелуй, теперь за ухом. — Не бойся, не оставлю тебя так. — И еще один, ближе к подбородку. — Я и близко с тобой не закончил еще. — И еще, в уголок рта. — Три недели, Пташка... Седьмое гребаное пекло, слишком долго... без тебя. Он выпутал ладонь из ее волос, едва ощутимо оглаживая костяшками щеку, плечо, бок, и Санса инстинктивно усилила хватку, крепче обхватывая руками за шею и в свою очередь утыкаясь носом в теплую кожу, сцепливая ступни и вжимая в его поясницу, не давая даже помыслить о том, чтобы отодвинуться, хотя ее ноги уже активно протестовали против такой позиции. Все ее тело, спускаясь с так и не достигнутой вершины, начинало требовать возможности распрямиться и расслабиться, но Санса продолжала держаться все так же крепко. Всей душой соглашаясь. Долго. Чуть выровняв дыхание, Сандор перехватил ее поудобнее, не разрывая объятий, и куда-то понес. С десяток широких шагов, и он остановился, легко поглаживая ее спину через ткань так до конца и не снятого платья. — Думаю, тебе стоит меня отпустить, моя леди, — в хриплом голосе явственно слышалась усмешка, и ей, верно, должно было стать неловко и даже стыдно, но так и не стало. Расцепив наконец руки и ноги и неохотно соскальзывая на пол, Санса мимолетно задумалась, чье нежелание ей пришлось преодолевать — той-которая-здесь или ее собственное? Она выпрямилась, отметив, что оказалась возле знакомой кровати, и невольно вздрогнула, почувствовав, как неприятно скребнула по спине мягкая, в общем-то, ткань удобного домашнего платья. А прислушавшись, даже ощутила слабое пощипывание от свежих ссадин. Ну еще бы, быть едва ли не расплющенной между дверью и мощным твердым телом с избытком силы и пылкости — удивительно, что только кожа и пострадала. И уже почти не удивительно, что это не вызывало у нее решительно никакой реакции, кроме улыбки. И вспышки чуть поутихшего было возбуждения. Чего нельзя было сказать о Сандоре: ее плечи тут же словно сжали железные тиски, а в лицо впился внимательный обеспокоенный взгляд без малейших следов веселья. — Я причинил тебе боль? — Царапины, — попыталась отмахнуться Санса. — Почему ты не сказала? — не слушая, спросил он с досадой, быстро разворачивая ее и стаскивая платье с плеч, а затем и дальше, бесцеремонно обрывая запутавшиеся завязки. Приподняв волосы, он осторожно провел кончиками пальцев по позвоночнику, пропуская несколько мест. Верно, все и правда было не так уж страшно, потому что Санса, даже не видя, почувствовала, как расслабилось его тело, а прикосновения, почти неуловимо изменившись, стали скорее чувственными, чем проверяющими. В своем же — или в том, которое здесь было ее, — она с удивлением ощутила вдруг зарождающееся напряжение, только совсем не приятное, а... беспокойное, больше похожее на тревогу. — Я же говорила — просто царапины. — Пожав плечами, она попыталась повернуться, но Сандор не дал, легко придержав за талию одной рукой и не выпуская ее спутанные пряди из второй. Спустя мгновение к основанию шеи прижались горячие губы, успокаивая знакомым ощущением: ровная упругость справа и жесткость обожженной плоти слева. — Прости, Пташка. Выдохнув непонятно отчего застрявший было в горле воздух, она чуть нервно рассмеялась: — Так, может, в следующий раз ты дашь мне дойти до кровати? — О чем ты говоришь, женщина? Тебе повезло, что успела спрятаться, где ты там пропадала, а то я бы взял тебя прямо возле ворот. Возможно, не сходя с лошади. — Варвар! И я не пряталась, я понятия не имела, что ты приедешь сегодня, а мне давно уже пора было проверить запасы в кла... Ай! Ее притворное негодование, очевидно, не произвело на Сандора никакого впечатления — он просто поднял ее и бросил на кровать. Не успев ни возмутиться, ни перевернуться, она оказалась поймана в клетку опустившихся с обеих сторон от ее плеч рук и нависшего за спиной массивного тела. И внезапно замерла, ощутив, как деревенеют мышцы, замороженные необъяснимым... страхом? Сансе не было страшно. Ей давно уже не бывало ни страшно, ни даже тревожно в этих необычных снах. В отличие от Пса, которого она знала в реальности, чье лицо будто навечно застыло в хмурой гримасе с полным злобного презрения взглядом, Сандор здесь имел очень выразительные глаза, которые отображали множество эмоций, ни одна из которых не могла послужить поводом и для беспокойства, не говоря уже о страхе. По правде, даже зная, что они направлены не на нее, Санса не могла удержаться от соблазна понежиться в том восхитительном ощущении тепла и безопасности, которое они порождали в ней. Тем непонятнее был ее страх. Чего могла бояться женщина, на которую смотрят так, будто она весь мир, с тем, кто так смотрит? Мгновение спустя ощущение чужого присутствия за спиной исчезло, и она поспешно перевернулась на бок, нервно выдохнув. И натолкнулась на внимательный взгляд. Выжидающий. Сандор лежал рядом, опираясь на локоть, вроде бы вполне расслабленно, но смотрел... с настороженностью и приглушенными искрами злости в серых глазах, чего она не видела очень давно. Точнее, никогда. Здесь — никогда. Огонь в очаге не горел, и свечи еще не зажигали, но сквозь узкие окна в комнату лился мягкий вечерний свет — она видела его отчетливо, от очертаний могучих мышц до неровной вязи шрамов, чуть прикрытых упавшими на лицо волосами. Но все равно потянулась вперед, убирая несколько длинных черных прядей и прикасаясь к щеке, левой, обожженной, словно не доверяя глазам и желая проверить, убедиться. Уголок его рта дрогнул в кривой полуулыбке. — Кто бы поверил, что может быть какая-то польза от того, что мою уродливую рожу ни с чем не перепутаешь. — Вздохнув, он накрыл ее руку своей и, повернув голову, поцеловал ладонь. — Я это, Пташка, только я. Глаза защипало, и Санса, как бывало уже не раз, почувствовала, что снова чего-то не понимает. Все было так хорошо... К счастью, она, верно, думала так же, потому что, с полушутливым укором шлепнув Сандора по плечу, решительно придвинулась ближе и поцеловала. Один поцелуй быстро перешел во второй, глубже и настойчивее, а затем как-то незаметно и в целую череду коротких обжигающих прикосновений неровных губ к ее снова пылающей коже, уверенно спускающихся все ниже и ниже. Внутренне Санса поежилась, даже не пытаясь убедить себя в том, что от стыда, а не сладкого напряжения предвкушения. Она знала, куда он направляется, знала, что будет дальше, и главное — как это будет ощущаться. И если в первый раз она была шокирована, умирала от стыда и хотела лишь одного — отстраниться и спрятаться (по крайней мере пока не утонула с головой в чистейшем наслаждении), то сейчас... сейчас ей хотелось лишь поторопить его неспешное продвижение. Это было неприлично, все, что происходило с ней здесь, было совершенно неприлично, но ощущалось так головокружительно, восхитительно... хорошо. И ощутив первое прикосновение горячего языка там, внизу, Санса подалась вперед и вверх в унисон с ее движением, в полном согласии с тем, что нужно больше... и ближе... и глубже. А спустя несколько мгновений уже не думала ни о чем, только чувствовала. Это ее громкие стоны заполняли пространство вокруг, отбиваясь от стен, ее пальцы зарывались в его волосы, запутывая длинные пряди, ее бедра тянулись вверх — ближеближеближе — в поисках большего контакта. И казалось, что единственная, кто здесь есть, это она, Санса, и что все по-настоящему.
***
— Мы должны спуститься к столу, — невнятно выговорил ее рот некоторое время спустя, когда Санса лежала в надежном кольце сильных рук, отчаянно стараясь не уснуть. К столу?.. Санса встрепенулась. С одной стороны, покидать теплую постель ей совсем не хотелось, но с другой... рассмотреть получше это место, узнать, кто здесь живет, понять, в каком качестве здесь находится она, — это было заманчиво. — Ерунда, — пробормотал из-за спины хриплый голос, тоже нечетко и сонно. — Скажешь Мадди позже, чтоб сюда принесла. Или сами на кухне возьмем. — Эделин устроит истерику. И будет права. Мало того что отца три недели не видела, так теперь еще и мать пропала. Она попыталась повернуться, но Сандор лишь подтянул ее ближе и успокаивающе поцеловал в макушку. Она успокоилась, Санса — нет, хоть и не могла бы сказать, что вдруг всколыхнулось внутри и почему. Но оно там было, едкое и царапающее, неприятное. Постыдное. — Лежи. Я ее уже видел. И обещал рассказать завтра о «героической победе отряда отважных рыцарей над бандитами», — даже не видя, она отчетливо расслышала знакомую насмешку и без труда представила его брезгливую гримасу, — в обмен на хорошее поведение сегодня. Она умная не по годам, совсем как моя сестра была, она знает, что значит уговор и что если она его нарушит, то не получит свою историю никогда. — Хитрая она не по годам, раз сумела у тебя такое выторговать. — Говорю же, умная. Точно как Эделин была, — повторил он со странной смесью горечи и гордости в голосе. — Так что лежи тихо, мне нужно придумать, как рассказать о получившейся бойне так, чтобы ты меня на месяц в оружейную спать не выгнала. — Вот и подумаешь, пока я... — Ее попытку встать пресекла сжавшаяся крепче рука, буквально впечатавшая ее в мускулистое тело позади. Сандор шумно выдохнул, но ничего не сказал. Замерев и отсчитывая про себя мгновения, она попыталась угадать, что будет дальше. Отругает? Промолчит? Отпустит? — Три гребаных недели, Пташка... — наконец тихо проговорил он, и Санса почувствовала, как послушно обмякает ее тело. — В Пекло все, что тебе там надо сделать, не развалится эта куча камней без твоей чуткой хозяйской руки за один вечер. Сегодня мне нужна моя жена. Она накрыла своей ладонью его — широкую, почти полностью покрывавшую ее живот, и прижала к себе, не говоря ни слова. Санса лежала, глядя сонными, грозящими вот-вот закрыться глазами на постепенно заполняющие комнату сумерки, и чувствовала себя... странно. То самое, непонятное, что вспыхнуло в ней чуть раньше, сейчас скреблось внутри еще сильнее, покусывая время от времени, едва-едва, словно крохотный зверек с мелкими, но очень острыми зубами. Она бы сказала, что болит сердце, вот только у нее сейчас его не было, своего собственного, настоящего — не было. И это и было самым болезненным. Своего собственного, настоящего у нее не было ничего.