Глава 11
Я сидела на террасе кафе с чашкой кофе и пыталась стереть с руки тёмно-синее пятно.
Краска въелась в кожу между пальцами, как будто хотела остаться со мной надолго —
напоминанием о том, что я снова утонула в работе. Рядом на столе лежал мой блокнот:
маленький, но уже весь исчерченный линиями, тенями, оттенками. Это была миниатюрная
версия той картины, которая ждала меня дома — холст в рост человека, сложная рама, и
левая сторона почти закончена: спящая девочка-ангел, свернувшаяся на ветке, будто
невинный страж чьих-то снов.
Правая половина всё ещё пустовала. Даже в блокноте. Я будто не решалась начать. Не знала,
чего жду — или кого.
Я потянулась за ручкой, но вместо того чтобы рисовать, уставилась куда-то в сторону моря.
Туда, где стоял он. Рауль. Или, как сказал тот парень в ресторане — Рафаэль.
Имя будто кололо изнутри. Я не подавала виду, но оно остро зацепилось где-то в груди. В тот
вечер он смотрел на мою картину так, будто знал, о чём она. Как будто знал меня. И мне всё
труднее было убеждать себя, что это просто случайности, совпадения. Я чувствовала в нём
что-то знакомое — и одновременно незнакомое до пугающей глубины.
— Тебя хоть раз в жизни кто-то мог отвлечь от кофе? — раздался рядом голос Клары.
Я вздрогнула. Клара уже усаживалась напротив, закручивая в пальцах свою сигарету. Она
посмотрела на меня и на мой блокнот, приподняла бровь.
— Ну, рассказывай. Ты влюбилась или просто в оцепенении?
Я фыркнула и отвернулась к морю.
— Смешно. Просто думаю.
— "Просто думаю" с видом, будто сейчас кого-то рисуешь прямо по памяти, — Клара ткнула
пальцем в блокнот. — Не хочу давить, но... это лицо похоже на одну знакомую хищную
челюсть.
Я прикрыла блокнот ладонью и сделала вид, что потягиваю кофе.
— Ты слишком наблюдательная для человека, который до сих пор путает соль с сахаром.
— Слушай, я всего один раз положила соль в панна-котту. И всё равно все съели. Но ты не
уходи от темы, Россини.
Я молчала. Клара сама продолжила, вздохнув.
— Он странный. Но красивый. Такой, знаешь, как непонятный фильм, от которого потом
целую неделю шатает. Ты вроде не поняла, но внутри всё дернулось.
Я усмехнулась. Слишком узнаваемо. Я вспомнила, как он произнёс «Рафаэль» — и как это
имя прозвучало. Не как псевдоним. Как что-то настоящее. Настоящее — и опасное.
— Я даже не знаю, кто он, Клара. Ни одной детали. Ни профессии, ни прошлого. Только
глаза. И ирония. И...
— И то, как он держал твою руку, когда помогал выйти из машины? — подколола Клара. Я
одарила её взглядом «ещё слово — и я тебя отшлёпаю».
Она только рассмеялась и загасила сигарету.
— Ладно, ладно. Я отстану. Хотя нет. Рассказывай лучше про картину. Ты что-то задумала —
это видно по этим пятнам на тебе. И по твоей невыносимой задумчивости.
Я вздохнула глубже, поставила чашку на блюдце и прижала ладонью блокнот.
— Я хочу сделать что-то большое. В прямом смысле. Огромное полотно. В этой новой раме
— с темно-ореховым деревом, помнишь? Хочу, чтобы зритель смотрел на него снизу вверх.
Чтобы чувствовалась не просто композиция, а вес. Смысл. Как будто стоишь перед чем-то,
что больше тебя. Почти духовное.
Клара удивлённо посмотрела на меня.
— Ну, ты замахнулась. И что будет справа? Там, где пусто?
Я покачала головой.
— Пока не знаю. Но я чувствую, что это должно быть нечто... противоположное. Или
дополнение. Может, он. Может, кто-то ещё.
— Слушай, а ты думала показать это куратору галереи? Ну серьёзно. Не просто в кафе, а по-
настоящему. В экспозиции.
Я чуть поморщилась.
— Ты же знаешь, я там больше консультирую. Подбираю работы, организую. Свои
показывать как-то...
— Как-то что? Удобно? Логично? — Клара скрестила руки. — У тебя есть талант, и у тебя
есть вход. Сходи. Покажи. Чего ты ждёшь?
Я посмотрела на блокнот. А потом — на свою руку, всё ещё в синем. Улыбнулась.
— Наверное, ничего. Пожалуй, я действительно схожу.
Я вытерла пальцы салфеткой, убирая пятно охры с костяшки — почти впиталось. Краска
вечно липла, даже когда я была уверена, что всё отмыла. Передо мной — чашка уже
остывшего кофе и блокнот, весь исписанный мелкими пометками, линиями, точками цвета.
Левая часть картины была почти готова: спящая девочка на ветке, как на облаке. Но правая —
всё ещё белая, как молчание.
Я посмотрела в ту сторону, где раньше стоял «ангел-хранитель». Картина ушла, но след от
неё остался — в груди, где будто не хватало воздуха. Я сжала пальцы, решительно встала.
— Ты куда это вдруг? — удивлённо подняла бровь Клара, поднося чашку к губам.
— В галерею, — коротко ответила я. — Пока не передумала.
Клара кивнула, но с легким скепсисом:
— Ну давай, только не дерись, если тебе не дадут ковровую дорожку.
— Я не за ней, — усмехнулась я. — Я за местом на стене.
Галерея располагалась в старом каменном здании, с внутренним двориком, залитым солнцем.
Я вошла в главный зал — внутри было тихо, прохладно, пахло деревом и лаком. Несколько
посетителей бродили между экспонатами. На стенах — работы современных художников,
большинство имён я не знала.
За стойкой — молодой куратор, с очками в тёмной оправе и аккуратно уложенными кудрями.
Он листал что-то в планшете, не поднимая глаз.
— Простите, — начала я. — Я художница. Вивьен Россо. Хотела бы поговорить по поводу
участия в летней экспозиции.
Он посмотрел на меня как на случайного прохожего.
— Вы работали у нас ранее?
— Нет. Но я...
— У нас приём новых заявок по пятницам. Через сайт. Личный просмотр возможен, если
работу одобрит куратор отдела.
— У меня с собой наброски. — Я аккуратно поставила блокнот на стойку.
Он приподнял брови, будто это уже что-то. Открыл первую страницу, пролистал дальше. На
миг задержался на эскизе спящей девочки. Пальцы его остановились.
— Это вы нарисовали?
— Да. Я сейчас работаю над крупным полотном. Две части, почти три метра в длину. Хотела
бы показать вам концепт. Возможно, оно подошло бы под одну из ваших тем.
Он посмотрел на меня уже чуть внимательнее.
— Я вас куда-то провожу. Но решение будет не за мной.
Я кивнула. И этого было достаточно. Главное — дверь приоткрыта.
Он повёл меня через небольшой зал, где висели работы преимущественно в пастельных и
бежевых тонах — типичный выбор для летней экспозиции. Линии были чистыми, темы —
лёгкими, почти воздушными. Ни провокации, ни вызова, ни надрыва. Просто красиво.
Спокойно.
— Вы, должно быть, недавно переехали? — спросил он, не оборачиваясь.
— Почти. Я здесь живу около полугода, — ответила я, стараясь говорить ровно. — Но рисую
с детства. И выставлялась до этого. Просто не в этой галерее.
Он кивнул, будто бы это не имело большого значения. Мы остановились у небольшого
стеклянного офиса, где сидела женщина лет тридцати пяти. Волосы в узел, минимализм в
одежде, взгляд — сканирующий. Она напоминала человека, который может за три секунды
понять: шедевр перед ней или пустая попытка выдать эмоции за талант.
— Это Вивьен Россо, — сказал куратор. — У неё есть интересная концепция для летнего
сезона. Хотела бы показать вам материалы.
Женщина подняла глаза.
— Вивьен Россо? — переспросила она с лёгким прищуром. — Слышала фамилию. Вы
случайно не родственница Лоренцо Россо?
Я почувствовала, как во мне что-то кольнуло. Фамилия — как всегда. Как клеймо.
— Да, — коротко ответила я. — Он мой отец.
Она на секунду задумалась, потом кивнула:
— Ну, будем судить по искусству, не по связям. Покажите.
Я открыла блокнот и разложила эскизы: слева — девочка-ангел, почти прозрачная от света.
Спокойная, невинная. Правая сторона была в черновых линиях — силуэт, почти мужской, но
ещё не обрёл форму. Только направление. Только ощущение защиты.
— Две части, соединённые одной темой, — сказала я. — Уязвимость и защита.
Вдохновлялась... — я запнулась, — личным переживанием. Пока работаю над формой, но
композиционно всё уже готово. Размер — почти три метра, рамы ручной работы.
Женщина смотрела внимательно. Дольше, чем я ожидала. А потом сказала:
— Если закончите за две недели — дайте знать. Есть один слот в летней экспозиции. Нужна
сила. Но без надрыва. Это близко.
Я кивнула, будто не слишком удивлена. Но внутри всё горело.
— Спасибо. Я постараюсь.
— Только постарайтесь, — сказала она уже более строго. — Здесь ждут не по фамилии.
Куратор проводил меня обратно. На выходе он всё же сказал:
— Знаете, нечасто вижу у нас людей, которые приходят не с просьбой, а с заявкой. Это —
редкость. Дерзайте, Россо.
Я вышла в дневной свет с чуть сбившимся дыханием. В голове пульсировала только одна
мысль:
Успеть. Сделать. Доказать.
Я вернулась домой и первым делом распахнула окно. Горячий воздух ворвался внутрь, неся с
собой запах моря, зелени и улицы. Я не сняла даже туфли — просто прошла к холсту и
остановилась перед ним, как перед чем-то живым. Он смотрел на меня в ответ. Как вызов.
Левая часть — уже почти завершённая. Спящая девочка-ангел, в складках светлого платья, с
полуулыбкой и длинными ресницами, будто видит сны о чём-то чистом. Под ней — тонкие
ветви, свет, теплота.
А справа — пустота. Только фон, только тени.
Я опустила руку в краску, медленно размазывая тон по правой части холста. Начала с
глубоко-болотного оттенка, вкрапляя в него синий, почти фиолетовый. Потом — резкий
мазок чёрного, подложка под контур. Я уже видела, что там будет.
Скрученное, тяжёлое тело питона. Толстый, глянцевый, как будто из тьмы, он будет лежать
на ветке — чуть выше головы девочки. Его глаза не злобные, не агрессивные. Но —
наблюдающие. Осторожные. Он как предупреждение. Или как искушение.
Он будет тянуться к ангелу, не торопясь. Почти лениво. Его пасть закрыта, но внутри
картины он создаёт то напряжение, от которого зрителю становится не по себе.
Я добавила темнее у краёв, чтобы весь угол картины потянул в мрак, ближе к рамке. Хотела,
чтобы правая сторона почти утягивала в себя, как затмение. Словно в этой картине каждый
выберет — смотреть на свет или на тень. Или на их встречу.
Я встала, отступила назад и прикрыла глаза. В квартире было тихо, только улица начинала
просыпаться. Боже , уже прошла целая ночь.) Сквозь окно пробивался мягкий рассветный
свет, окрашивая стены в молочный персик. Я снова посмотрела на холст.
Правая сторона всё ещё была только в черновых мазках — неясные контуры, чуть
обозначенные тени, намёки на движение. Но в голове... в голове всё уже было ясно. Каждая
линия, каждый поворот тела, каждый оттенок света и тьмы.
Я знала, как будет смотреть питон. Знала, как он будет лежать. Знала, где начнётся страх, а
где — любопытство.
— Почти, — выдохнула я.
Пальцы всё ещё были в краске, на губах — остаток ночной сосредоточенности.
Я уже собиралась лечь спать, когда экран телефона загорелся.
Флавио.
Удивительно. Мы с братом не были особенно близки — не ссорились, но и не разговаривали
просто так без повода. Я сразу почувствовала: что-то не так. Ответила.
— Флавио? Всё в порядке?
— Привет, сестричка, — в голосе была улыбка, но она прозвучала как-то... туго.
Неестественно. — Просто решил узнать, как у тебя дела.
— Уже ночь. Случилось что-то?
— Ничего особенного. Просто...
(пауза)
— Ты ведь всё ещё в Леричи, да?
— Да. Работаю над новой картиной. Готовлюсь к выставке. Ничего неожиданного.
— Хорошо.
Непривычно. Я села на край кровати, настороженная.
— Всё точно в порядке?
— Скажи... как ты вообще оказалась на той вечеринке? У Марио?
Я замерла.
— С чего ты... — я прищурилась. — Ты откуда об этом знаешь?
— Видел в новостях, — быстро ответил он. — На фоне, на одном из видео. Мельком, но я
узнал. У тебя было красное платье.
(пауза)
— Не ходи больше на такие вечеринки, хорошо?
— Я не знала, кто он на самом деле, — тихо сказала я. — Никто не знал. Мы все...
— Я понимаю. — Его голос стал мягче. Почти заботливым. — Просто будь осторожна. Ты
слишком доверчивая, Виви.
— Флавио, что происходит?
— Ничего. Просто... будь внимательна, ладно? Иногда рядом оказываются не те, кем
кажутся.
(ещё пауза)
— Папа передавал, что гордится тобой.
Я не знала, что на это сказать. Его слова звучали как подстраховка. Как предупреждение,
завёрнутое в заботу.
— Ладно... спасибо, что позвонил.
— Спокойной ночи, сестрёнка.
(ещё тише)
— И, пожалуйста, не влезай. Пока не поздно.
Он повесил первым.
Я осталась сидеть с телефоном в руке, чувствуя, как в груди нарастает тревога.
Всё было слишком странно.
Слишком не похоже на обычный разговор брата и сестры.
Я подошла к окну.
За стеклом — ночь, тишина, лёгкий бриз, и море, ровное, как чернильное зеркало.
Я стояла у окна и смотрела на улицу. Ночь была как всегда — спокойной. Но внутри всё
бурлило.
Разговор с Флавио не отпускал. Его голос. Эти странные формулировки. "Не влезай. Пока не
поздно." Что это было? Забота? Предупреждение? Или — угроза?
И вдруг всплыло другое. Слова отца. Совсем недавно, по телефону.
"Брату достанется всё остальное."
Что за "всё остальное"? Почему это прозвучало, как будто речь о чём-то большем, чем просто
управление магазином сигар или цепочкой точек?
А я? Мне — "только бы продолжила, для рода, для внуков".
А брату — всё остальное.
Я прикрыла глаза.
Что он имел в виду?
Мы никогда не вдавались в подробности. Я с детства держалась подальше от дел семьи —
мне хватало красок, холста и мечты жить за пределами фамилии Россо. Но теперь всё это...
начало шевелиться. Как будто под ногами разверзлась щель, и сквозь неё выглядывало что-
то, чего я не замечала раньше. Или не хотела замечать.
Наверное, пора поехать домой. В Флоренцию. Просто... посмотреть. Поговорить с отцом.
Спокойно. Просто... спросить.
Понять.
Хоть что-то.
Потому что всё это — странно