педик
Три месяца - это вечность, когда ты живешь в серой вате. Новая квартирка Уилла была камерой: одна комната, залитая тусклым светом уличного фонаря, пахнущая пылью и одиночеством. Он нашел ее по дешевке, в доме, где стены были такими тонкими, что он слышал, как соседи сверху ссорятся, и ему казалось, что это эхо его собственного разбитого сердца.
Он существовал, как автомат. Утром - подъем, без вкуса и желания. Работа в маленьком кафе официантом, где он механически разносил заказы, улыбаясь пустой, ничего не значащей улыбкой. Ему было все равно на жалобы клиентов, на капризы начальства. Слова отскакивали от него, как горох от стены. Внутри была только одна боль, огромная и всепоглощающая, превратившая его в пустую скорлупу.
Мысль У: Он сказал, что я омерзителен. Это слово... оно выжгло всё.
По ночам его настигали воспоминания. Они накатывали приступами, удушающими, как астма. Он лежал в своей каморке, вцепившись в подушку, и его тело выгибалось от беззвучных рыданий. Слез не было - они высохли еще в первую неделю. Теперь была только сухая, надрывающая внутренности судорога. Он кусал кулак, чтобы не закричать, чтобы не сойти с ума от этого жгучего стыда и отверженности.
Однажды, моя посуду после очередной бессонной ночи, он уронил стакан. Он разбился о раковину с пронзительным, чистым звуком. Уилл застыл, глядя на осколки. И вдруг его рука сама потянулась к одному из них, длинному и острому. Он взял его, ощутив холод и идеальную остроту края.
Он не хотел умирать. Нет. Он просто хотел, чтобы внутренняя боль стала физической. Чтобы ее можно было увидеть, потрогать, чтобы она имела выход, а не гноилась внутри, разъедая его.
Он провел острым краем по коже запястья. Сначала легко, оставляя лишь белую полоску. Потом сильнее. Красная ниточка крови выступила наружу, и он замер, глядя на нее с каким-то болезненным облегчением. Это было реально. Эта боль была проще. Ее можно было остановить, перевязать, залечить.
(да-да, сново Уилл так страдает)
Мысль У: А ту, внутри... ее не перевяжешь.
Он сидел на холодном кафельном полу, прислонившись к шкафчику, и смотрел, как капли крови падают на белый пластик. Это был его ритуал. Его молчаливый крик. В эти минуты он почти чувствовал что-то, кроме пустоты. Жгучее, живое чувство вины и тоски.
Он перестал есть. Еда стала безвкусной, как зола. Он заставлял себя глотать куски хлеба, запивая их водой, потому что знал - надо. Но тело его таяло на глазах. Щеки впали, под глазами залегла темно-фиолетовая тень. В зеркале на него смотрел незнакомец с потухшими глазами.
Он пытался рисовать. Достал свой новый, чистый блокнот. Но карандаш в его руке выводил только одно: контур знакомых кудрей, разрез глаз, которые когда-то смеялись. Он яростно зачеркивал их, рвал страницы, пока пальцы не начинали дрожать от бессилия. Майк преследовал его. В каждом звуке на улице, в каждой синей толстовке в толпе, в тишине его одинокой комнаты.
Как-то раз, возвращаясь с работы под холодным осенним дождем, он увидел их. Двух парней, они стояли под одним зонтом, укрываясь от непогоды. Один из них поправил воротник другому, их пальцы ненадолго сплелись, и они обменялись быстрым, таким родным и понимающим взглядом.
Уилл остановился как вкопанный. Дождь хлестал ему в лицо, стекал за воротник, но он не чувствовал холода. Он чувствовал только ледяной нож в груди, который провернули с новой силой.
Мысль У: Это мог бы быть я. Это могло бы быть мы.
Он добежал до своей квартиры, захлебываясь рыданиями, которые наконец вырвались наружу. Он упал на пол в прихожей, трясясь в истерике, его рвало от горя и отчаяния. Он бился головой о дверь, пытаясь вышибить из себя этот образ, эту невозможную, украденную реальность.
«Педик». «Больной». «Омерзительный».
Слова Майка звенели в его ушах, сливаясь в оглушительный симфонический оркестр ненависти. Он кричал, чтобы заглушить их, но они звучали только громче.
Когда приступ прошел, он лежал на полу, мокрый, обессиленный, с разбитым в кровь лбом. Он смотрел в потолок, и впервые за все это время его разум не был полон мыслями о Майке. Он был пуст. Абсолютно, безвозвратно пуст.
Он поднялся, дополз до ванной и посмотрел в зеркало. На него смотрело изможденное, чужое лицо с мутными глазами. И в этих глазах не было ни надежды, ни боли, ни любви. Только ровная, серая пустота, как в заброшенном доме, где давно никто не живет.
Он понял, что та часть его, которая любила Майка, которая могла чувствовать такую всесокрушающую боль, - умерла. Ее убили. И теперь он был просто призраком, обреченным бесцельно бродить по этой безвоздушной реальности, не чувствуя ничего. Даже страданий. И в каком-то смысле это было страшнее любой боли.
------------------
Пока писала, сердце разрывалась..
Слов:739