О Накахаре, болезни и мандаринах
Если кто-нибудь ему скажет, что тем, кто болеет, везёт — Накахара лично постучит ему по голове.
Да, блять, отличный отдых. Лежать с температурой под тридцать девять, дышать через рот, потому что носом невозможно — заложен, мучаться от боли в горле и чувствовать, что выкашляешь сейчас нахер свои легкие, одновременно с этим не имея возможности что-то делать, потому что голова раскалывается и сильная слабость буквально не даёт встать? Отличный отдых, говорит же!
Накахара снова закашливается, сильнее закутываясь в одеяло. Холодно, жарко, больно, противно, хочется пить и спать. Прям весь набор. Как только кутается в одеяло — жарко, раскутывается — холодно. Да, у него высокая температура, и по хорошему он должен быть максимально раздетым, чтобы температура спадала. Но холодно же!
Градусник лежит далеко. На комоде. Накахара на диване. До комода два шага. Целых два шага надо сделать, чтобы дотянуться до него! Нет, он не может пойти на такие жертвы. Лучше он будет лежать и молча страдать. И кто убрал термометр так далеко? Ах да, он сам...
Чуя вздыхает, чувствуя сухость в горле. Чашка с чаем стоит ближе, это хорошо, но чай совсем остыл. Он не знал, что уснёт, а за это время он стал холодным... Пить холодный чай с больным горлом может только он, конечно. Но выбирать как-то не приходится. Чтобы разогреть чай нужно пойти на кухню, а кухня — это далеко. Почему-то именно сейчас их небольшая двухкомнатная квартира стала казаться огромной.
Накахара высовывает руку из своего кокона одеял и берет чашку, удерживая её за краешки. Ручки сделаны для слабаков. Парень делает маленький глоток и морщится от боли в горле. Когда пьешь горячее не так больно. А так — больно!
Накахара ставит чашку обратно на тумбочку, раздумывает несколько секунд и падает обратно на подушку. Нет, такое он не выпьет. У холодного чая противный вкус, фу. И глотать неприятно, так что он просто продолжит страдать. Ничего, раньше как-то справлялся, и сейчас справится. Уж не помрет.
(Наверное.)
Парень утыкается носом в подушку, обнимая её руками. На нем слой из трех теплых одеял, потому что он не переносит холод. Так немного теплее, но всё равно недостаточно. Надо постараться уснуть. Хотя бы затем, чтобы не чувствовать эти адские симптомы.
Накахара просыпается от звука хлопнувшей двери. Он хочет уснуть снова, но мозг настроен категорически. Фу, не больно-то и хотелось. Противный.
Парень приоткрывает глаза и сонно поднимает голову. Ему или кажется, или его самочувствие действительно стало хуже. Всё, пиши завещание, подыхаем.
Это тараканы в голове сказали, а не он, честно.
Сбоку резко похолодало и Чуя, который только согрелся, недовольно сощурился.
— Осам-у-у-у, — хнычет, отползая от него. Дазай холодный, он только пришел, и теперь лезет к нему обниматься. — Уйди, противный.
У Дазая на волосах еще даже снег лежит.
— Как ты? — спрашивает, все-таки пододвигаясь ближе к рыжеволосому и целуя в лоб.
— Всё плохо, — бурчит, отодвигая от себя Осаму. — Разденься сначала, а потом подходи ко мне... Хотя нет, стой. Ты купил то, о чем я тебя просил?
Дазай усмехается и цокает языком, закатывая глаза.
— Я к тебе тут со всей душой, а ты вон как? — возмущается, скрещивая руки на груди.
— У тебя нет души, не ври, — Накахара переползает на другую сторону кровати, все еще закутанный в одеяла и вытягивается, пытаясь заглянуть в коридор. Не видно. — Так купил или нет?
— Ты температуру померил? Чай и лекарства выпил? — строго спрашивает темноволосый, переводя тему.
— Нет! — возмущается, тоже скрещивая руки на груди. — Градусник...
— Лежал слишком далеко, да? — усмехается, подходя к комоду и береет с него термометр, протягивая Накахаре. — Господи, Чуя, ты уже третий год не можешь запомнить, что его надо класть на тумбочку. Так что там с лекарствами?
— Э-э-э... забыл, — опускает глаза. Ничего он не забыл, он просто никогда в жизни не возьмет ту приторно-сладко-соленую микстуру в рот.
— Чуя.
— Я забыл.
— ...
— Ну правда забыл!
— Эта отмазка никогда не работает, — усмехается Осаму, наклоняясь и чмокая парня в губы.
— Ой-ой, какие мы проницательные, — недовольно бурчит, отодвигаясь. От Дазая пахнет морозом. Приятно, хотя холод Чуя не любит. — Мандарины гони.
— Хорошо, давай так, — Осаму вздыхает, выпрямляясь. — Ты выпьешь лекарство, а за это я дам тебе мандарин.
— Два мандарина.
— Один.
— Два.
— Полтора.
— Два.
— Полтора.
— Три.
— Чуя, у тебя вообще-то аллергия на них, — усмехается Осаму, по-птичьи склоняя голову набок.
— И?
— Давай так: один сейчас и один потом, — говорит темноволосый, выходя из комнаты и шурша пакетами в коридоре. — Я разведу тебе лекарство.
Накахара недовольно надувается, залезая под одеяло. Противный Осаму, еще и шантажирует его, зная о Чуиной любви к мандаринам.
— Вот, выпей, — Дазай возвращается в комнату через пару минут, неся в руках фрукты и чашку с микстурой.
Чуя берет чашку и выпивает лекарство в несколько глотков, морщась. Какая это гадость, однако!
— Мандарины, — Накахара отдает чашку парню и протягивает руку.
Осаму тихо хихикает и отдает рыжеволосому очищенный мандарин, садясь рядом на кровать. Он уже успел снять куртку, а снег на волосах — растаял.
— Вот скажи, кого ты больше любишь: меня или мандарины? — усмехается Осаму, приобняв парня за плечи.
Чуя, только засунувший в рот сразу несколько долек, иронично приподнимает бровь.
— Кольцо на моем пальце тебе ни о чем не говорит, да?