***
Осаму, конечно, знал, что не стоит тешить себя несбыточными надеждами, но ничего не мог с этим поделать. Жить в комнате одному всё-таки было ужасно удобно — всё пространство твоё, можешь разводить беспорядок и никто не упрекнет, мол, «ничего, что ты с соседями живешь?» и возражающих против его режима я-лег-в пять-но-у-меня-бессонница- так-что-никакого-сна, никто на мельтешит перед глазами и не ругается.
Но, к сожалению, сосед всё же будет. И ладно, что только один, двоих Дазай бы совершенно точно не выдержал. Потому что все снова будут спорить, переругаются из-за полок в шкафу и расположения кроватей, и хотя комната была довольно большая, всем всё равно не угодишь. Слушать чьи-то крики Осаму желал меньше всего.
Соседа звали Накахара Чуя, он был струнником и играл на скрипке. Дазай его, конечно же, не запомнил, тот учился курсом младше, да и Осаму вообще редко обращал внимание на окружающих в академии и было чудом, если он запомнил имена своих одногруппников, а уж какого-то скрипача, которого, возможно, когда-то где-то видел, не помнил и подавно.
Сосед почему-то представлялся высоким, хорошо сложенным, с равнодушным выражением лица и отрешенностью в эмоциях. И обязательно занудным, потому что все струнники занудные. С таким, Дазай, пожалуй, и не против подружиться.
Но на самом деле сосед произвел неизгладимое впечатление, особенно тем, что начал заселяться ранним утром, в то время, как Осаму еще только-только лег спать и последнее, чего ему хотелось это думать о соседе, который нагло занимает его свободное пространство. В шесть, мать его, утра.
Накахара Чуя оказался совсем не похожим на свою версию в мыслях Дазая. Низкий, рыжий и очень агрессивный. О том, что он очень злой, Осаму узнал в первый же день после его переезда, когда они случайно столкнулись.
Дазай просто шел по академии, задумчиво смотря в полупустой стаканчик кофе и думал, что напиток сегодня получился на редкость отвратительным. Либо бариста решил приколоться с утра пораньше над мрачным парнем, либо Осаму, пребывая совсем в других мыслях, думал обо всем, но не о том, какое кофе заказывает и проебался со своим заказом, попросив что-то другое вместо привычного капучино.
Кофе в итоге сделали ужасно сладким, таким, что Дазай с трудом смог его проглотить и только потом обратил внимание на наклейки на стаканчике — выходило, что он заказал карамельно-ореховый латте. Осаму же недолюбливал сладкое вообще, и то, что он мог в здравом уме купить себе такую бурду, заставило его здорово недоумевать.
Или, возможно, Дазай машинально повторил заказ посетительницы, что стояла перед ним, однако об этом он уже не успел подумать, потому что получить неприятный удар в грудь и упасть на пол не входило в его планы.
Стаканчик с остывшим кофе вылетел из руки, упав куда-то в сторону как в замедленной съемке, и тем неожиданнее послышался в наступившей напряженной тишине отборный мат.
Осаму растерянно взглянул на сидящего напротив соседа, облитого кофе и меланхолично подумал, зачем так орать, если напиток был остывший и нисколько не обжигал.
И, кажется, неудачи посыпались после этого дня.
А именно — преподаватель решил отправить Дазая на конкурс и нет, он был совсем не против, однако.. поставить его решили в дуэт вместе со скрипкой. С Накахарой.
И если Осаму отреагировал вполне спокойно, то у Чуи такая функция отсутствовала напрочь, поэтому вечером в их комнате стоял крик, в котором Накахара крайне громко выражал протест играть вместе с пианистом. Ладно бы просто с пианистом, но не с Дазаем же!
Осаму же пожал плечами и подумал про себя, что Чуе подошли бы больше барабаны. Такие же взрывные, громкие и напористые. Скрипка казалось нежной, звонкой и таинственно-захватывающей, и ничего из этого Дазай в Накахаре не замечал.
Потом потекли долгие упорные труды, пока они пытались сыграться. Сочетание фортепиано и скрипки действительно красивое, как и музыка, которую им нужно будет отрепетировать и сыграть на конкурсе.
Бесконечные часы попыток сделать что-то нормальное, пока преподаватель, наконец, не предложил им для начала подружиться, потому что сложно играть в дуэте без доверия. Хорошо выступить и занять место на конкурсе хотели оба, поэтому, не смотря на собственные желания, они решили все-таки переступить через гордыню и свои принципы.
Осаму был готов рассмеяться, когда Чуя на их первой прогулке привел его в парк аттракционов и заявил, что хочет сюда. Дазаю было, в принципе все равно куда идти, но... серьезно? Им уже за двадцать, а они пришли в парк развлечений. Впрочем, почему бы и нет.
Смеющийся Чуя, определенно испуганный Чуя на американских горках, побледневший и незаметно для самого себя сжавший ладонь Осаму, восторженный Чуя на колесе обозрения, рассматривающий красивые виды на высоте, забавный Чуя с прилипшей к щеке сладкой ватой, кажется вовсе не таким уж яростным и колючим.
И они действительно сыгрываются. Не сразу, конечно, но все лучше и лучше с каждым новым шагом, ступенью. Кажется, что они уже понимают друг друга с полуслова, с легкого кивка головой и незаметного движения рукой.
Бессонные ночи за разговорами, ранний подъем на дополнительные задания вдвоем. Потом раздельные пары и снова занятия, на которых они играют, играют и снова играют. И уже не кажется такой невозможной победа, потому что это все они делают не зря.
Музыка у них действительно красивая. Вначале плавная, потом снова прерывистая, темп то затихает то ускоряется, будто все никак не может найти то, что хочет и все мечется, меняется, а ближе к концу взрывается, достигая пика и словно рассыпается на миллионы осколков, оставляя после себя тихую, заканчивающую мелодию ноту.
И они целуются, едва сойдя со сцены, мгновенно теряясь в непроглядной толпе, цепляясь друг за друга, как за последнюю ниточку в этом мире. У Чуи горячие губы и ощущается привкус корицы на языке, а глаза теплые и сияющие внутренним светом, как никогда ярким сейчас, в полутемном зале.
Кажется, все-таки подходит ему скрипка, и за высокомерной, покрытой шипами маской может скрываться тонкая ранимая душа, такая влюбленная и никогда не затихающая.