01
Пак Чеён глубоко вдохнула, и лёгкие наполнились резким, стерильным запахом, который стал для неё почти родным. Это был аромат антисептика и медикаментов, въевшийся не только в белоснежный медицинский халат, но, казалось, и в саму её кожу, в каждую прядь её тёмных, аккуратно собранных в низкий хвост волос. Она стояла в освещённой мягким, неярким светом палате вверенного ей терапевтического отделения.
Окружающий мир здесь сужался до оазиса тихого, контролируемого бытия. Единственными звуками были ровное, почти музыкальное пищание больничных аппаратов, фиксирующих сердечный ритм и дыхание, и спокойное, чуть слышное дыхание пациентов. Чеён не просто терпела эту тишину – она её любила. В этой предсказуемой симфонии технической жизни и человеческого покоя она находила глубокий смысл: здесь, среди стен государственной клиники, надежда не была абстракцией, она рождалась прямо на глазах, вытесняя боль и страдание из измученных человеческих лиц.
Её внешность была чистым отражением сдержанной, природной красоты кореянки, которую она не стремилась подчеркнуть. У Чеён было точёное, овальное лицо, с мягкой линией подбородка и большими, тёмными глазами миндалевидной формы, в которых всегда жила глубокая, почти материнская внимательность. Её губы, обычно сложенные в мягкую, профессиональную полуулыбку, были чуть полнее, чем принято, что придавало лицу живой, тёплый акцент. Рост её был средним, фигура — грациозной, но сегодня, после долгих часов работы, она чувствовала, как напряжение скопилось в плечах, несмотря на безупречную осанку.
Дежурство выдалось особенно изнурительным. С самого утра поток пациентов не прекращался, напоминая собой хаотичную реку человеческих недугов. Пожилые люди, чьи хронические болезни обострились с приходом осени, плачущие дети с первыми серьёзными простудами, крепкие, но притихшие мужчины, чьи переломы стали результатом неосторожности или пьяной удали. Ко всем она относилась с одинаковой, неизменной эмпатией и профессиональной невозмутимостью. Она не разделяла их по статусу или диагнозу; для неё они были просто людьми, нуждающимися в помощи.
— Сестричка Пак, — раздался с соседней койки слабый, но тёплый голос. Ким Сокджин, старенький дедушка с добрыми глазами, перенёсший небольшую операцию, кивнул ей. — Спасибо, что вот... улыбаетесь. Даже когда сил, я вижу, нету. От вашей улыбки сразу легче становится, будто кто-то свет включил.
Чеён обернулась. Она позволила своей улыбке стать чуть шире, чем того требовал этикет, — теплой, искренней, такой, которая достигала глаз.
— А как же иначе, дедушка? — ответила она низким, ласковым голосом, в котором иногда проскальзывали чуть более твёрдые нотки, характерные для уверенного в себе человека.
— Выздоравливайте скорее, чтобы я могла отправить вас домой, а не держать здесь.
Старик медленно покачал головой, в его взгляде мелькнуло что-то сложное, будто невысказанный совет или запоздалое признание, но он промолчал, лишь благодарно прикрыв глаза. Чеён вернулась к своим бумагам, заполняя бланки тонким, каллиграфическим почерком, который часто вызывал зависть у коллег.
Её выбор профессии всегда был предметом недопонимания и тихих конфликтов в семье. Чеён была дочерью престижного сеульского рода Пак, того, который мог обеспечить ей существование, полное роскоши и беззаботности. Они, её родители, владели крупным строительным конгломератом, и их представления о «достойной работе» для их дочери лежали в плоскости галерей, банковских советов или как минимум частной элитной клиники. «Черновая работа» в государственной больнице, по их мнению, была не просто не престижна — она была неразумна.
Но для Чеён медицина в этом её, самом простом и прямом, выражении была не карьерой, а жизненной необходимостью. Это было не о деньгах, не о статусе, а о прямом контакте с жизнью, с её хрупкостью и силой. Это было о людях. Она чувствовала, что только здесь, вынимая осколки стекла или ставя капельницу, она находит свою истинную ценность.
Сгущались сумерки, и больница постепенно погружалась в вечернюю тишину. Коллеги, передав смены, уходили, их голоса стихали в коридорах. Чеён наконец-то сняла халат. Под ним была её уличная одежда: простые, тёмные джинсы с идеальной посадкой и белая рубашка из мягкого хлопка, её единственная уступка минималистичной элегантности. Набросив сверху тонкое, серое шерстяное пальто, она покинула здание, ощутив первый за день глоток холодного, влажного воздуха.
Сеульская осень обволакивала город прохладой и меланхолией. Улица перед больницей была широкой, но уже пустынной. Ветер, словно невидимый уборщик, поднимал сухие, золотисто-коричневые листья с тротуаров и асфальта, закручивая их в небольшие вихри, которые быстро рассыпались.
Она направилась домой, следуя знакомому, наезженному маршруту. Мысли её были такими же ровными и предсказуемыми, как пищание аппаратов, которые она оставила позади: завтра снова смена, а вечером — долгожданная встреча с Дженни, её лучшей подругой, в маленькой кофейне в Каннаме. Просто кофе и долгий, пустой разговор о моде и сплетнях, чтобы окончательно сбросить с себя груз больничного дня.
Её жизнь была идеально выверена, как кардиограмма здорового сердца. Ровная. Может быть, слишком ровная. Иногда, в самые тихие моменты, Чеён ощущала лёгкую, назойливую тоску — жажду остроты, какого-то вызова, который мог бы прорвать эту гладь. Она не признавалась в этом даже самой себе; это было слишком близко к неблагодарности.
И вот, чтобы сократить путь, она вошла в переулок — узкую, не освещённую должным образом артерию между высокими зданиями. Фонари здесь горели тускло, словно старые глаза, и один из них беспрерывно моргал, создавая нервный, прерывистый свет, словно предупреждая.
Сначала она услышала шаги: неторопливые, тяжёлые, идущие сзади. Потом, когда она уже почти вышла из-за тени гаражей, темп этих шагов резко ускорился.
Чеён сжала ремешок своей кожаной сумки. Внутренний, тренированный врачебный инстинкт, отвечающий за быструю оценку рисков, мгновенно сработал. Она ускорила шаг, стараясь выглядеть целеустремлённо и равнодушно.
— Эй, красотка, — грубый, прокуренный голос прозвучал слишком близко. — Стоять. Не торопись так.
Её сердце, до этого спокойное, забилось остервенело, отдавая гулом в ушах.
Тень отделилась от грязной стены, перегородив ей путь. Двое. Один — высокий, с острыми чертами лица, которые казались хищными в тусклом свете, другой — коренастый, плечистый, как старый бык. От обоих шёл сильный, отвратительный запах дешёвого алкоголя и залежавшегося табака.
— Куда торопишься? — ухмыльнулся высокий, его глаза блеснули недобро. — Давай сумочку сюда, и всё будет хорошо, сестричка. Без шума.
Чеён выпрямилась, мгновенно активируя весь свой самоконтроль. Её голос прозвучал твёрдо и холодно, без намёка на страх:
— Уберите руки. Я не собираюсь вам ничего отдавать. Отойдите.
— О, да ты гордая, — коренастый засмеялся, его смех был низким и утробным. Он шагнул ближе, сокращая дистанцию. — А нам нравятся такие. Особый вкус.
Она резко отпрянула, но было поздно.
Коренастый схватил её за запястье, его пальцы сжались с ужасающей силой. Холод животного страха пронзил её позвоночник.
— Отпусти! — крикнула она, её голос сорвался. Чеён инстинктивно ударила его сумкой, но это было нелепо и слабо, как укус комара для такой туши.
Мужчины переглянулись, их ухмылки стали шире. Они почувствовали её страх.
Секунды растянулись в вязкую, бесконечную субстанцию. В голове Чеён, словно в быстром монтаже, промелькнули лица пациентов, которые благодарили её всего несколько часов назад. Она спасала, помогала, но сейчас была совершенно беспомощна.
И тут ночь разорвал свет. Не просто фонарный, а яркий, ослепительный луч фар, выхвативший их троих из густой тьмы переулка. Низкий, утробный гул двигателя разорвал тишину, словно выстрел.
— Что за... — высокий мужчина отшатнулся, прикрывая глаза ладонью от света.
Мотоцикл; тяжёлый, тёмный, почти чёрный силуэт, резко затормозил в нескольких метрах, вибрируя мощью. Фигура в тёмной кожаной куртке и матовом, полном шлеме не спешила глушить мотор. Он просто сидел, наблюдая за ними.
— Эй, парень, тебе здесь делать нечего! Катись отсюда! — крикнул один из нападавших, но его голос задрожал, выдавая неуверенность.
Фигура не двинулась. Только слегка наклонила голову в чёрном шлеме, словно прислушиваясь или оценивая.
Что-то в этом абсолютном молчании, в этой стальной неподвижности, было хуже любой угрозы. Воздух вокруг будто сгустился от напряжения.
Нападавшие обменялись быстрым, испуганным взглядом. Кто этот странный, молчаливый человек? Они не хотели проверять.
— Поехали, пошли, — буркнул коренастый, и они, бросив Чеён, быстро растворились в тени, исчезнув за углом.
Чеён стояла, прижимая сумку к груди, её тело сотрясалось от мелкой дрожи. Сердце колотилось так, словно хотело пробить рёбра. Она подняла глаза на своего спасителя.
Он по-прежнему молчал. Только гул двигателя, низкий, рокочущий, и невидимый взгляд сквозь тёмное стекло шлема, который она чувствовала кожей, словно касание холодной стали.
Мотоциклист чуть развернул байк, словно намереваясь уехать, но задержался ещё на одну, две секунды — мгновение, полное невысказанного вопроса или предупреждения.
А потом, резкий рёв мотора, вспышка света от заднего фонаря, и он исчез, растворившись в ночной темноте Сеула, оставив за собой лишь гулкий, пустой след.
Чеён осталась одна. В её дрожащих пальцах всё ещё звенел холод пережитого страха.
Дом встретил её тяжёлой, оглушающей тишиной. Лишь мягкий, тёплый свет из напольного торшера заливал гостиную золотистым сиянием. Обычно эта атмосфера спокойствия мгновенно успокаивала её, но сегодня она давила, душила пустотой.
Она сбросила пальто прямо на диван, небрежно, что ей было совершенно несвойственно. Босиком прошла по холодному паркету, ощущая его ледяное прикосновение, и опустилась в глубокое кресло. Силы, которые она поддерживала усилием воли в переулке, окончательно покинули её. Дрожь пронизывала её не от осеннего холода, а от нервного истощения.
В отражении на стеклянной дверце шкафа она увидела себя: растрёпанные волосы выбились из хвоста, в глазах застыла тень страха, губы были искусаны до крови. И впервые за долгие месяцы на её ресницах заблестели слёзы.
Она зажала лицо ладонями. Вспышки случившегося накатывали волнами: грубый хват на запястье, пьяный, вонючий запах, всепоглощающее чувство беспомощности. И затем — мотоцикл. Та молчаливая, угрожающая фигура. Кто он был? Почему он, не сказав ни слова, вмешался и спас её?
В этот момент щёлкнул замок входной двери.
— Чеён? — голос её брата прозвучал тревожно, он сразу почувствовал что-то неладное.
Пак Чимин вошёл в гостиную, неся в руках пакет с готовой едой. Он был её полной противоположностью в плане внешнего блеска, но таким же упрямым по характеру. Стильный, безупречно аккуратный — в чёрной, дорогой рубашке, слегка закатанных рукавах, открывающих сильные предплечья. Его тёмные волосы были собраны в его фирменный, элегантный хвост. Его взгляд, острый и аналитический, немедленно остановился на позе сестры.
— Эй, Ченг... — он поставил пакет и быстро подошёл. — Что случилось? Ты вся дрожишь.
Чеён вскинула голову, но сдержаться не смогла: накопившиеся слёзы прорвались.
— На меня... напали, Чимин.
Его лицо мгновенно напряглось. Челюсть сжалась, глаза сверкнули той холодной, опасной сталью, которую она знала с детства.
— Где? Когда? — Его голос стал низким и твёрдым, отбросив любую теплоту.
Она рассказала всё: про переулок, двоих ублюдков, про мотоцикл. Голос её дрожал, но она рассказывала чётко, как будто давала показания, стараясь держаться за обрывки своей профессиональной выдержки.
Чимин слушал молча, стоя напротив. Его кулаки были сжаты так сильно, что побелели костяшки. Это было не просто расстройство — это была чистая, неразбавленная ярость.
— Ты в своём уме?! — наконец резко выкрикнул он, его голос был полон негодования и страха. — Почему ты не позвонила мне сразу?!
— Я... я не могла, — прошептала она. — Я просто хотела добраться домой.
— Домой... — Он зло выдохнул, отвернувшись. — Чёрт.
Он начал мерить шагами гостиную, его энергия была почти осязаемой.
— Всё. Я завтра же найму тебе охрану. Двух. Нет, трёх! И вообще, почему ты ходишь пешком, когда у тебя есть машина?!
— Чимин... — сказала она устало, чувствуя, как начинается их привычный спор.
— Нет, я серьёзно! — Он резко повернулся, глядя на неё сверху вниз. — Ты хоть понимаешь, чем это могло закончиться?!
Чеён смахнула слёзы, подняла голову и упрямо встретила его взгляд. В её глазах, только что полных ужаса, теперь загорелось пламя сопротивления.
— Охрана не всегда будет рядом.
— Но...
— Это не решение, — перебила она. — Я не хочу жить в золотой клетке. Не хочу, чтобы за мной таскались люди в чёрных костюмах. Это не изменит того факта, что я должна уметь постоять за себя.
Он нахмурился, его гнев медленно перетекал в непонимание.
— Ты собираешься сказать мне, что хочешь сама решать такие вещи?
— Да, — твёрдо ответила Чеён. — Я запишусь в зал. На самооборону.
Повисла тяжёлая пауза. Чимин сжал губы, потом отвернулся, облокотившись о стол.
— Ты же понимаешь, что родители взбесятся?— Голос его был тише, но в нём всё ещё чувствовался металл контроля.
— Пусть, — пожала плечами Чеён. Она наконец почувствовала себя спокойнее, приняв решение. — Это моя жизнь.
Он обернулся, посмотрел на неё долго и тяжело. В его глазах боролась буря: гнев, страх за неё, глубокая, почти отцовская забота. Но он знал характер своей сестры, ведь Пак Чеён была непреклонна, когда принимала решение.
— Ты упрямая, как всегда, — наконец выдохнул он, сдаваясь. — Ладно. Но я буду проверять этот зал, поняла? Лично. И если там будет хоть малейший риск — ты уйдёшь.
Чеён не ответила, только кивнула. Это была её победа. Чимин подошёл, сел рядом с ней и крепко обнял.
— Ты моя младшая сестрёнка. И если с тобой что-то случится... — Голос его дрогнул от неподдельного ужаса. — Я этого не переживу.
Она спрятала лицо у него на плече, впервые за вечер позволив себе расслабиться.
Но внутри, под покровом усталости и боли, уже зрело решение, твёрдое, как сталь: она не позволит страху управлять её жизнью. Тот, кто всегда дарил надежду другим, теперь искал способ защитить её в себе самой. Она найдёт свой собственный мотоцикл, свой собственный способ справиться с тьмой в переулках.
***
Утро в резиденции Пак начиналось с ритуальной, немного чуждой роскоши. Огромные, панорамные окна гостиной, задрапированные шелками, но распахнутые для дневного света, заливали верхний этаж мягким, молочным сиянием, которое ослепительно отражалось от идеально отполированного белого мрамора. Золотистые отблески играли на россыпи хрусталя и бронзы — все вокруг кричало о стабильности, достатке и безупречном вкусе, который Чеён всегда воспринимала как хорошо спланированную декорацию.
В её гардеробной, размером с небольшую студию, царил молчаливый порядок. Ряды шёлковых платьев и строгих костюмов, привезённых из последних европейских коллекций, висели в идеальной симметрии; дизайнерские сумки, словно статуэтки, выстроились на полках. Но Чеён, как всегда, выбрала намеренно сдержанный, минималистичный образ, который был скорее про скромную элегантность, чем про демонстрацию статуса.
Свободные, струящиеся светло-бежевые брюки, белая блузка из тончайшего хлопка и лёгкий, чуть удлинённый жакет — она выглядела утончённо, как и полагалось дочери своего рода, но без показной роскоши. Её черты — классический овал лица, выразительные глаза, чётко очерченные губы — были идеальны для любой обложки, но она лишь стянула светлые волосы в низкий, тугой хвост, выпустив пару мягких прядей у висков.
Этой сдержанной, корейской красоте не требовались кричащие детали. В конце концов, через час всё это скроется под униформой — безликим, но спасительным врачебным халатом.
На первом этаже уже слышалась суета горничных и поваров. Едва Чеён спустилась, её встретил шофёр, пожилой, безупречно вежливый мужчина в форме, который уже распахнул заднюю дверь чёрного, бронированного седана.
— Сестра Пак, я готов, — его голос был негромким и почтительным.
Чеён молотнула головой.
— Спасибо, но сегодня я сама.
Шофёр замер в недоумении. Для него отказ от личного водителя был нарушением строжайшего ритуала. Он медленно закрыл дверь седана. Чеён же направилась к своему белому «Mercedes-Benz», подарку родителей, который она использовала только как средство передвижения, а не как символ власти.
Выезжая с территории особняка, мимо парадных ворот, стриженых газонов и безмолвных фонтанов, Чеён ощутила привычное лёгкое раздражение. Вся эта тщательно выстроенная жизнь, все эти ритуалы — казались чужими, навязанными. Её настоящая жизнь была там, где не было мрамора, но был живой, пульсирующий страх и живая, пульсирующая надежда.
Дорога была тихой, утренний Сеул только начинал набирать обороты, наполняясь гулом машин. Чеён включила музыку — спокойный джаз, который служил фоном для её мыслей. Но идиллию прервал диктор новостей, его тон резко сменился на тревожный и серьёзный:
«...сегодня утром стало известно о новом случае исчезновения. Молодая студентка Сеульского университета, проживавшая в районе Ёнсангу, не вернулась домой после вечерних занятий. Полиция ведёт расследование, не исключая насильственный характер...»
Пальцы Чеён, лежавшие на руле, сжались до белизны. Сердце, до этого работавшее в ровном, клинически правильном ритме, ударило в груди резко и тяжело. Она резко нажала на тормоз, игнорируя недовольный гудок позади, и машина дёрнулась, остановившись у обочины, между двумя рядами спешащих автомобилей.
Воздух мгновенно стал густым, липким. В ушах зашумело, дыхание сбилось до поверхностного, прерывистого. Она стиснула зубы, прижимая ладонь к груди, пытаясь физически удержать бешено колотящийся орган. Картины всплыли с кошмарной чёткостью: пустынный переулок, пьяный запах, грязные руки на запястье, собственный, отвратительный смех мужчин.
— Хватит... Хватит! — выдохнула она вслух, сжимая руль так, что костяшки побелели. Она почувствовала, как по вискам стекает холодный пот.
Глаза защипало от подступающих слёз, это была паника, а не просто страх. Она заставила себя вдохнуть. Раз. Глубже. Два. Медленно. Словно инструктируя пациента на грани гипервентиляции. Паника постепенно отступала, но оставила после себя горький привкус слабости и унижения.
Именно в этот момент, сидя в своём роскошном «Мерседесе», Чеён приняла окончательное, непоколебимое решение. Это было не просто желание, это была клятва, данная самой себе:
«Нет. Больше никогда. Я не позволю чувствовать себя жертвой. Я должна научиться защищаться, потому что в самый важный момент я была беспомощна. И это должно измениться».
Она вытерла влажные глаза тыльной стороной ладони, включила поворотник и, твёрдо нажав на педаль газа, выехала обратно на дорогу.
Клиника встретила её с привычной, обнадеживающей суетой. Белые коридоры, освещённые искусственным, ярким светом, запах йода и бодрящий аромат кофе из ординаторской. Пациенты уже ждали своего «белого ангела».
— Доброе утро, сестра Пак! — приветствовал её ординатор Ли, пробегая мимо с папкой бумаг.
Чеён улыбнулась, и эта улыбка была уже профессиональной, уверенной. Она надела халат, и в этот миг Пак Чеён, наследница, исчезла, уступив место Сестре Пак, медсестре с двумя университетскими дипломами и призванием.
Первой была палата с детьми, место, где всегда было чуть больше шума и солнца. Маленький мальчик лет семи, с огромными, испуганными глазами, тянул к ней руку, его тонкие пальчики едва касались её халата:
— Сестричка, а можно мне сегодня наклейку? Мне так больно...
— Только если ты будешь самым смелым, — её голос стал мягче, пока она проверяла его катетер, её прикосновения были точными и нежными. — Смелым — значит, не ныть и быстро идти на поправку.
— Я смелый! — гордо заявил он, выпятив худую грудь.
Она достала из кармана яркую наклейку с супергероем и торжественно наклеила её на его предплечье. Мальчик засмеялся — звонкий, чистый звук, который, казалось, смыл остатки её утреннего страха и паники.
Затем старички. Одна бабушка, Ким, жаловалась, что еда в клинике «без души, как трава», другой дедушка Пак требовал, чтобы ему «никогда не кололи так больно, как вчера». Чеён слушала каждого внимательно, не перебивая, отвечая мягко и иногда с лёгкой, доброжелательной шуткой. Она дарила им достоинство, которое болезнь часто отнимает.
В коридоре её остановил мужчина средних лет, с усталым, измученным взглядом, который Чеён часто видела у родственников пациентов.
— Сестра Пак, — он поклонился. — Спасибо вам. Вы правда... относитесь по-человечески. Не как к очередному номеру в карте.
Она улыбнулась и кивнула.
— Это моя работа. И, что важнее, моё искреннее желание.
Час за часом пролетал незаметно. Уколы, перевязки, горы бумаг, разговоры о самочувствии. Она двигалась по идеально отлаженному кругу, но в её жестах была лёгкость и уверенность. Пациенты любили её не только за сдержанную красоту, но за то, что рядом с ней они чувствовали себя живыми людьми, а не просто больными организмами.
Когда наступил короткий перерыв, она села в ординаторской, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. На телефоне засветилось сообщение от Дженни:
«Ты сегодня свободна вечером? Мне нужно все обсудить. Не только про тебя. Буду настаивать. 💋»
Чеён устало улыбнулась. Она знала, что подруга не отстанет, будет настаивать, что пора «выходить из раковины» и что-то менять. И, впервые за долгое время, Чеён была готова согласиться.
Под конец смены она едва чувствовала ноги. Последняя перевязка, пара подписей в карте, и она вышла в коридор, снимая халат. Белый халат чуть помялся, волосы выбились из хвоста, но в её усталости было что-то глубоко красивое — свет внутреннего покоя и силы, которая не даётся легко.
— Ну здравствуй, богиня в белом и в мятом халате, — знакомый, чуть насмешливый голос прозвучал от дверей ординаторской.
Чеён обернулась. В проёме стояла Дженни. Яркая, уверенная, как вспышка. На ней был чёрный кожаный плащ с серебряной фурнитурой, безупречная, сложная укладка и высокие сапоги. Она всегда умела выглядеть так, словно только что сошла с обложки самого дорогого журнала.
— Джеен, — облегчённо улыбнулась Чеён. — Ты зачем сюда приперлась? У тебя же тут паника начнётся от запаха лекарств.
— За тобой, конечно же, — Дженни хлопнула в ладоши, её голос был звонким и решительным. — Я уже час как голодная, а если ты думаешь, что я дам тебе снова закрыться дома с твоим травяным чаем и книжкой — забудь. Мы едем ужинать. Я забронировала столик.
Чеён попыталась возразить, но в итоге лишь вздохнула, чувствуя, как её сопротивление тает под натиском подруги.
— Ладно. Ты всегда побеждаешь.
Через полчаса они уже сидели в маленьком, уютном ресторанчике неподалёку от клиники. Тёплый свет ламп, приглушённая музыка, аромат свежей пасты и сухого вина. Дженни сняла плащ, откинулась на спинку стула и, прежде чем сделать заказ, взяла бокал воды.
— Ну что, как твой день, сестра милосердия?
— Как всегда, — устало, но с любовью улыбнулась Чеён. — Дети, бабушки, дедушки. Все жалуются, но все равно благодарят. Иногда думаю, что это бесконечный круг жизни и смерти, и именно в этом его невероятная, чистая прелесть.
— Ты ненормальная, — хмыкнула Дженни, но в её глазах была нежность. — Но я тебя обожаю именно за эту твою странную святость.
Они рассмеялись.
Минут через десять Дженни посерьёзнела. Она покрутила бокал в руках, словно собираясь с мыслями, и опустила взгляд.
— Слушай... Мне нужно кое-что тебе сказать. Это важно.
— Что случилось? — насторожилась Чеён, мгновенно переключаясь в режим "внимательный слушатель".
— С Чимином... — Дженни замялась, её обычно абсолютная уверенность дала трещину. — Иногда мне кажется, что он смотрит на меня не как на Дженни, а как на часть своего идеального мира. Всё должно быть правильно, по плану, безупречно. А я... я не всегда такая. Я могу ошибаться, могу сорваться. Он давит своей правильностью.
Чеён нахмурилась, но мягко улыбнулась, понимая, что Дженни столкнулась с семейным бременом Пак.
— Джен, он любит тебя. Я это вижу. Просто он — наш Чимин. С детства его учили, что он должен контролировать каждую деталь своей жизни, своего бизнеса, своей семьи. Он хочет, чтобы твоё счастье было идеальным, потому что так правильно. Но это не значит, что ему не нужна ты. Настоящая.
Дженни усмехнулась, покачав головой.
— Сестричка его всегда меня понимает лучше, чем он сам. Может, потому что ты сбежала из этого мира, а я в нём застряла?
— Может, потому что я тоже знаю, каково это — когда от тебя ждут определённого образа и ты не имеешь права на ошибку, — тихо ответила Чеён. — Но ты не застряла. Ты его меняешь.
Они на мгновение замолчали, их разговор перешёл с личных отношений на философию жизни в высшем обществе.
Но Дженни тут же вернулась к делу, в её глазах мелькнула искра любопытства и тревоги.
— Ладно, а теперь твоя очередь. Ты сама какая-то напряжённая. Что у тебя? Ты же мне ещё вчера не всё рассказала.
Чеён опустила вилку, медленно провела пальцами по краю тарелки. Она поняла, что момент настал.
— Ты права. Недавно... было кое-что, что мне не даёт покоя. На меня напали в переулке.
— Что?! — Дженни чуть не вскрикнула, её глаза расширились от ужаса и возмущения. — Чеён! Ты почему не сказала раньше?!
— Не хотела никого пугать, — вздохнула она, рассказывая о переулке, о страхе, о мотоциклисте. — Но после этого я... я чувствую себя иначе. Словно тень всё время рядом. Даже сегодня, когда услышала новости о пропавшей девушке... у меня началась паника прямо в машине.
Дженни взяла её руку, сжала крепко, передавая свою силу.
— Боже мой... Чеён, это ужасно.
— Я не хочу быть беспомощной, — твёрдо сказала та, её взгляд стал стальным. — Я решила научиться защищаться.
Подруга выпрямилась и вдруг хитро, по-деловому улыбнулась. В ней мгновенно включился режим «решателя проблем».
— Ну, в таком случае, я знаю одно место. Есть зал, где работает мой знакомый. Атмосфера там не для «салонных барышень». Ты не будешь там делать модный фитнес или растяжку. Там реальная сила, реальные тренировки. Но тебе, Ченг, понравится.
— Ты уверена? — прищурилась Чеён. Она знала, что Дженни имеет связи в самых непредсказуемых кругах Сеула.
— Абсолютно, — кивнула Дженни. — Если хочешь перестать бояться — это то, что нужно. Хватит быть просто медсестрой. Пора стать Пак Чеён, которая может дать отпор.
Чеён задумалась, потом медленно кивнула. Тень страха в её глазах сменилась ожиданием вызова.
— Хорошо. Завтра же скажешь адрес. И никаких «Мерседесов» до зала.
Они чокнулись бокалами с водой.
И в этот момент Чеён впервые за несколько дней почувствовала: в её ровной, выверенной жизни начинается нечто новое, опасное и захватывающее.