9. Трещина.
Марк Маэс
Слова того парня — Али — засели в мозгу, как осколок стекла. Каждое движение мысли причиняло боль.
«Не будь обузой для своей сестры. Она и так для тебя многое делает».
Он ударил в самое незащищённое место. Не в честь, не в репутацию — а в ту единственную, хрупкую нить, которая ещё связывала меня с понятием «семья». Мия.
Дверь в мою комнату открылась с такой силой, что задребезжала рамка. На пороге, залитая гневным светом коридора, стояла она. В глазах — не просто злость. Отчаяние. Предательство.
– Марк! Какого черта? Опять?!
Её голос не кричал. Он визжал от натянутой до предела усталости. Я открыл рот, автоматически готовый бросить саркастичную отмазку, но она не дала. Она набросилась, и слова её были как удары — точные, болезненные.
– Ты знаешь, что я только что вышла от директора? Знаешь, что она мне сказала? "Мисс Маэс, ваш академический блеск перестаёт сиять, когда из-за него приходится разглядывать моральное болото, в котором барахтается ваш брат". Моральное болото, Марк! Это про тебя! Про нас!
Она говорила, а я видел, как дрожат её руки. Руки, которые по ночам бесконечно конспектировали лекции, чтобы получить этот чертов грант в Стамбул. Её единственный шанс вырваться. Не от семьи, а от этой вечной роли — ответственной Мии, сестры проблемного Марка.
– Я не спала две ночи, готовясь к презентации для комиссии! А сегодня мне, с красными глазами и пустой головой, пришлось полчаса выслушивать, как я покрываю твои расистские выходки! "Религиозная нетерпимость", Марк?! В наше время! Ты понимаешь, какие двери это закрывает? Не только для тебя — для меня! Им теперь ко мне доверия нет!
Я стиснул челюсти до боли. Гнев, старый знакомый, затопивший грудь, наткнулся на новое чувство — ледяной, тошнотворный стыд. Не за Ясмин. Её лицо в момент ужаса я даже с наслаждением вспоминал. Стыд был за другое — за то, что сидел сейчас, не в силах вымолвить ни слова в оправдание перед человеком, которому давал обещание больше не повторять свои выходки.
– Родители... — попытался я мягко спросить о том, что мама с отцом снова сказали ей «уладить».
– Родители?! — она рассмеялась, и в этом смехе слышался надрыв. — Они считают, что мой диплом с отличием — это волшебный щит, который отталкивает все твои грехи! "Мия, поговори", "Мия, объясни", "Мия, он же мальчик, он не думал!" А я что? Я — думающая? Я — железная? Мне можно разорваться на части, лишь бы золотой мальчик не пострадал? Они готовы пожертвовать моим будущим, лишь бы ты не получил выговор!
Она выдохнула, облокотившись о косяк, и вдруг вся ярость из неё ушла, осталась только бесконечная усталость. Голос стал тихим, плоским, и от этого — в тысячу раз страшнее.
– Ты знаешь, что она сказала в конце? "Ваше заявление на грант мы вынуждены будем отозвать, если инцидент повторится". Один твой "удачный" розыгрыш, Марк, стоит мне всего. Всей моей работы за три года. Всей моей мечты. И ты знаешь самое мерзкое? Я сейчас ненавижу не только тебя. Я ненавижу себя. Потому что, слушая это, я подумала не "какой же ты ублюдок", а "ну вот, опять всё на мне".
Она посмотрела на меня. Не с ненавистью. С брезгливым, окончательным разочарованием.
– Не трогай больше эту девушку. Ради всего святого. Ради того жалкого подобия совести, которое у тебя, может, ещё осталось. Ради меня. Просто оставь её в покое.
Она вышла. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Тишина, что наступила после, была громче её криков.
Слова Али вернулись, но теперь они звучали иначе. Это был не укол в самолюбие. Это был диагноз.
Обуза.
Я встал, подошёл к окну. Внизу, на подъездной дорожке, Мия, ссутулившись, рылась в сумке, пытаясь найти ключи. Плечи её мелко дрожали. От холода? Или она плакала?
Виноват. Да, я был виноват.
Но не перед Ясмин. Чёрт с ней, с этой Ясмин. Пусть носит свой платок хоть до потолка. Я ненавидел этот платок. Он был символом всего, что мне было противно: покорности, чуждости, религии.
Но я был был сильно виноват перед сестрой. Я сломал своё обещание. После той истории с разбитой лабораторией, когда я чуть не был отчислен, я смотрел ей в глаза и говорил: «Больше не будет. Не будешь из-за меня краснеть». А она, с умными, уставшими глазами, поверила. И протянула руку, чтобы поправить мне воротник — старый, детский жест.
И я эту веру растоптал. Ради чего? Ради дешёвого авторитета в глазах таких же, как я, придурков? Ради того, чтобы увидеть, как у мусульманки от страха расширяются глаза? Чтобы доказать... что? Что я сильнее? Сильный тот, кого боятся? Или сильный тот, кто может защитить? Кто, как та арабская сволочь Али, одним шепотом может заставить отступить?
В комнате запахло пылью и одиночеством. Злость на весь мир, привычная и удобная, как старое пальто, вдруг стала тесной. Изнутри на неё давило что-то новое, тяжёлое и неудобное. Не раскаяние. Пока ещё нет. Но трещина. Глухая, звенящая трещина в той стене, за которой я прятал всё, кроме своего дерьмового величия.
Я подошёл к столу, где лежала открытая пачка сигарет, и с силой швырнул её в стену.
–Чёрт!
Прокричал в пустоту. Но эхо ответило мне только воспоминанием о злобных криках Мии и ее хрупких дрожащих плечах.