26 глава
Тёплый, бархатистый свет фонаря падал на её лицо, подчёркивая мягкие, будто вылепленные из воздуха черты. Дина задержала взгляд на Вове, и в глубине её глаз мелькнуло что-то неуловимое. Тревога, нежность, а может, просто отражение уличного света, пойманное во влажной глубине.
Володя стоял, засунув руки в карманы, но не отводил взгляда — неподвижный, словно очарованный. В его глазах было столько немого тепла, что ей вдруг, остро и безотчётно, захотелось прижаться к нему. Просто так, без слов, скрывшись в этой тишине.
И она сделала шаг. Один-единственный, но будто через незримую грань.
Пальцы Дины, холодные от вечерней прохлады, легонько сжали грубые края его куртки, и она прижалась щекой к тёплому плечу, к ткани, пахнущей ветром и морозом. Вова замер, будто боялся, что любое, даже самое малое движение, разрушит этот хрупкий миг. Он осторожно, почти невесомо обнял её, и она почувствовала сквозь слои одежды, как его сердце бьётся чаще — глухой, торопливый стук.
– Ты вся дрожишь.. Тебе холодно? – прошептал он, и его тёплое дыхание, облачком, смешалось с колким морозным воздухом.
Дина не ответила. Ей было тепло от его больших рук, от его спокойной тишины, от того, какой он был — настоящий. Она медленно, с неохотой отстранилась, но не отпустила его, оставив ладони на его рукавах. Их взгляды встретились, и в этот миг что-то тихо щёлкнуло в тишине, будто между ними вдруг протянулась тонкая, едва заметная, но прочная нить.
Её губы, нежные и прохладные, коснулись его щеки. Лёгкое, почти неуловимое прикосновение-бабочка, но от него по всей коже пробежали живые мурашки. Она уже отходила, сделав полушаг назад, но Вова инстинктивно поймал её за руку, на миг задержав, не в силах отпустить.
– Дина...
– Всё нормально? – обернувшись, спросила та, и в её голосе прозвучала лёгкая, смущённая дрожь.
Он лишь кивнул, но в его глазах, в их тёплой глубине, было столько невысказанного, столько нахлынувших слов и чувств, что ей вдруг стало трудно дышать.
– Спокойной ночи, Вов.
И она скрылась в тёмном провале подъезда, оставив его одного в круге фонарного света. С дрожью в кончиках пальцев и странным, щемящим чувством, будто что-то важное и необратимое только что началось.
Снег падал медленно, большими, пушистыми хлопьями, ложась ему на плечи и тёмные ресницы. Вова тронул щёку, где ещё оставался едва заметный, малиновый след её помады, и вдруг улыбнулся. Широко, по-дурацки, как счастливый мальчишка.
***
Саша лежал на кровати, уткнувшись в подушку, и тихо посапывал, пока Дина сидела в кресле напротив него. Она не могла уснуть. Слишком много мыслей, слишком ярких и новых, кружилось в голове. Впервые за долгое, очень долгое время её сердце трепетало от этого нового, едва уловимого, но такого живого чувства.
Ахмерова понимала, что в её замерзшей душе зарождается нечто большее, чем просто симпатия к Вове. Ещё при первой встрече между ними пробежала та самая искра, лёгкое волнение, от которого теплело внутри. А сегодня... сегодня его взгляд, полный безмолвного вопроса, случайное прикосновение, смущённая, искренняя улыбка. Всё это, складываясь в мозаику, заставило её задуматься всерьёз.
«Неужели это оно?» Дина осторожно, как редкую птицу, ловила это чувство, боясь неосторожным движением спугнуть. Оно было хрупким, как первый луч зимнего солнца, но уже меняло что-то в самой её основе, тихо перестраивая мир вокруг.
***
На следующее утро девушка, изнурённая бессонной ночью и беспокойным водоворотом мыслей, с трудом открыла глаза. Её сознание медленно всплывало из глубины, утопая в рыхлой вате недавних грёз, где причудливо переплетались жёлтый свет фонаря и согревающее воспоминание. Ей отчаянно хотелось задержаться в этом нежном полусне ещё хоть на мгновение, в том пространстве, где всё обретало ясность и простоту.
Но внезапный, настойчивый звук звонка грубо ворвался в тишину, безжалостно разрывая утренней покой. Дина вздрогнула, её сердце коротко и болезненно сжалось, а рука сама потянулась к халату, висевшему на спинке кресла. Деревянный пол ледяной плитой прикоснулся к босым ступням.
«Кто бы это мог быть?» – мелькнуло в голове, пока она, поспешно завязывала халат, шла в коридор.
– Привет. – голос Иры в трубке прозвучал приглушённо, будто из-под одеяла.
– Ир? Что-то случилось? – Дина насторожилась, сразу уловив ноту подавленности.
– С Русланом всё... кончено.
– Что?! Как? – Дина прислонилась к косяку, делая вид, что слышит это впервые. Это она сама намекнула дяде Коле на свои подозрения, но сейчас для подруги нужно было сыграть удивление и полную неосведомлённость.
– Папа сегодня нас... ну, разбудил. Доходчиво всё Руслану объяснил и выгнал.
– Боже. И как ты? – Дина выдохнула, представляя себе эту картину. В трубке послышался тяжелый, сдавленный вздох.
– Нормально. – Голос Иры дрогнул, и она не выдержала, разрыдавшись.
– Ириска... Мне так жаль. Но он тебе изменил. Он не стоит этих слёз, поверь. Кто действительно достоин, тот не заставит так плакать. – Дина говорила это искренне, даже зная, что стала спусковым крючком этой болезненной развязки.
– Знаю я, знаю... – всхлипнула Ира. – Но так больно...
– Ты найдёшь себе лучше.
– Нашла, кажется. – после паузы тихо сказала Ира.
– Кто он?
– Виктор Пчёлкин. Знакомый папы.
– И как? Нравится?
– Вроде. Папа очень его хвалит... Говорит, присмотреться стоит.
– Ну, если дядя Коля советует — это серьёзно. Он херню не посоветует. – Дина мысленно поблагодарила его за оперативность и даже за эту новую кандидатуру, которая уже отвлекала Иру.
– Ой, Динь-динь, я вообще-то по делу! – Ира будто спохватилась. – Папа велел тебя предупредить: сегодня переезд. Ты же уже забрала Сашу?
– Ира, блин! – Дина закатила глаза.
– Прости, забыла... Голова не варит. Не волнуйся, к обеду должны прийти ребята, помогут. Папа с местными договорился.
– Ладно, ладно... – Дина потёрла лоб. – Мне ещё Сашку будить, у него первый день в садике.
– Удачи вам! – Ира сделала над собой усилие, чтобы звучать бодрее.
– И тебе, не вешай нос. И присмотрись к своему Вите, а?
– Он не мой! – фальшиво возмутилась Ира, но Дина отчётливо услышала в её голосе первую, лёгкую улыбку.
– Пока что не твой. – усмехнулась Дина и положила трубку. Груз вины за слёзы подруги был тяжёл, но ещё тяжелее было бы молча смотреть, как Ира губит себя с тем, кто её не ценит. Лучше уж эта горькая правда.