Действие первое.
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
Адвокат Хельмер.
Нора, его жена.
Доктор Ранк.
Фру Линне.
Частный поверенный Крогстад.
Трое маленьких детей четы Хельмер.
Анна-Мария, их нянька.
Служанка в доме Хельмера.
Посыльный.
Действие происходит в квартире Хельмера.
Уютная комната, обставленная со вкусом, но недорогой мебелью. В
глубине, в средней стене, две двери: одна, справа, ведет в переднюю, другая,
слева, в кабинет Хельмера. Между этими дверями пианино. Посредине левой
боковой стены дверь, ближе к авансцене окно. Около окна круглый стол с
креслами и диванчиком. В правой стене, несколько подальше вглубь, тоже
дверь, а впереди изразцовая печка; перед нею несколько кресел и качалка.
Между печкой и дверью столик. По стенам гравюры. Этажерка с фарфоровыми и
прочими безделушками, книжный шкафчик с книгами в роскошных переплетах.
На полу ковер. В печке огонь. Зимний день.
В передней звонок. Немного погодя слышно, как дверь отпирают. Из
передней в комнату входит, весело напевая, Нора, в верхней одежде,
нагруженная ворохом пакетов и свертков, которые она складывает на стол
направо. Дверь в переднюю остается открытой, и там виднеется посыльный,
принесший елку и корзину, которые он отдает служанке, отворившей дверь.
Н о р а. Хорошенько припрячь елку, Элене. Дети не должны увидеть ее
раньше вечера, когда она будет украшена. (Посыльному, вынимая портмоне.)
Сколько?
П о с ы л ь н ы й. Пятьдесят эре!
Н о р а. Вот крона... Нет, оставьте себе все.
Посыльный кланяется и уходит. Нора затворяет дверь в переднюю, снимает
с себя верхнее платье, продолжая посмеиваться тихим, довольным смехом. Потом
вынимает из кармана мешочек с миндальным печеньем и съедает несколько
штучек. Осторожно идет к двери, ведущей в комнату мужа, и прислушивается.
Да, он дома. (Снова напевает, направляясь к столу.)
X е л ь м е р (из кабинета). Что это, жаворонок запел?
Н о р а (развертывая покупки). Он самый.
X е л ь м е р. Белочка там возится?
Н о р а. Да!
X е л ь м е р. Когда же белочка вернулась?
(*376) Н о р а. Только что. (Прячет мешочек с печеньем в карман и
обтирает себе губы.) Поди сюда, Торвальд, погляди, чего я накупила!
X е л ь м е р. Постой, не мешай. (Немного погодя открывает дверь и
заглядывает в комнату, держа перо в руке.) Накупила, говоришь? Все это?..
Так птичка опять улетала сорить денежками?
Н о р а. Знаешь, Торвальд, пора же нам наконец немножко раскутиться.
Это ведь первое рождество, что нам нет нужды так стеснять себя.
X е л ь м е р. Ну и мотать нам тоже нельзя.
Н о р а. Немножко-то можно! Правда? Самую чуточку! Тебе ведь положили
теперь большое жалованье, и ты будешь зарабатывать много-много денег.
X е л ь м е р. Да, с нового года. Но выдадут мне жалованье только через
три месяца.
Н о р а. Пустяки! Можно занять пока.
X е л ь м е р. Нора! (Подходит и шутливо берет ее за ушко.) Опять наше
легкомыслие тут как тут. Ты представь себе, сегодня я займу тысячу крон, ты
потратишь их на праздниках, а накануне Нового года мне свалится на голову
черепица с крыши - и готово.
Н о р а (закрывая ему рот рукой). Фу! Не говори таких гадких вещей.
X е л ь м е р. Нет, ты представь себе подобный случай,- что тогда?
Н о р а. Если бы уж случился такой ужас, то для меня было бы все равно
- есть у меня долги или нет.
Х е л ь м е р. Ну, а для людей, у которых я бы занял?
Н о р а. Для них? А чего о них думать! Ведь это же чужие!
Х е л ь м е р. Нора, Нора, ты еси женщина! Но серьезно, Нора, ты ведь
знаешь мои взгляды на этот счет. Никаких долгов! Никогда не занимать! На
домашний очаг, основанный на займах, на долгах, ложится какая-то некрасивая
тень зависимости. Продержались же мы с тобой, храбро до сегодняшнего дня,
так уж потерпим и еще немножко, - недолго ведь.
Н о р а (отходя к печке). Да что же, как хочешь, Торвальд.
(*377) Х е л ь м е р (за нею). Ну, ну, вот птичка и опустила крылышки.
А? Белочка надулась. (Вынимает портмоне.) Нора, как ты думаешь, что у меня
тут?
Н о р а (оборачиваясь, живо). Деньги!
Х е л ь м е р. Вот тебе! (Подает ей несколько бумажек.) Господи, я ведь
знаю, мало ли в доме расходов на праздниках.
Н о р а (считая). Десять, двадцать, тридцать, сорок. Спасибо, спасибо
тебе, Торвальд. Теперь мне надолго хватит.
Х е л ь м е р. Да, уж ты постарайся.
Н о р а. Да, да, непременно. Но поди сюда, я тебе покажу, что я
накупила. И как дешево! Гляди, вот новый костюм Ивару и сабля. Вот лошадка и
труба Бобу. А вот кукла и кукольная кроватка для Эмми. Простенькие, но она
все равно их скоро поломает. А тут на платья и передники прислуге. Старухе
Анне-Марии следовало бы, конечно, подарить побольше...
Х е л ь м е р. А в этом пакете что?
Н о р а (вскакивая). Нет, нет, Торвальд! Этого тебе нельзя видеть до
вечера!
Х е л ь м е р. Ну-ну! А ты вот что скажи мне, маленькая мотовка, что ты
себе самой присмотрела?
Н о р а. Э, мне ровно ничего не надо.
Х е л ь м е р. Разумеется, надо! Назови же мне теперь что-нибудь такое
разумное, чего бы тебе больше всего хотелось.
Н о р а. Право же, не надо. Или послушай, Торвальд...
Х е л ь м е р. Ну?
Н о р а (перебирая пуговицы его пиджака и не глядя на него). Если уж ты
хочешь подарить мне что-нибудь, так ты бы... ты бы...
Х е л ь м е р. Ну, ну, говори же.
Н о р а (быстро). Ты бы дал мне деньгами, Торвальд. Сколько можешь. Я
бы потом, на днях и купила себе на них что-нибудь.
Х е л ь м е р. Нет, послушай, Нора...
Н о р а. Да, да, сделай так, милый Торвальд! Прошу тебя! Я бы завернула
деньги в золотую бумажку и повесила на елку. Разве это не было бы весело?
(*378) Х е л ь м е р. А как зовут тех пташек, которые вечно сорят
денежками?
Н о р а. Знаю, знаю, - мотовками. Но сделаем, как я говорю, Торвальд.
Тогда у меня будет время обдумать, что мне особенно нужно. Разве это не
благоразумно? А?
Х е л ь м е р (улыбаясь). Конечно, то есть если бы ты в самом деле
могла придержать эти деньги и потом действительно купить на них что-нибудь
себе самой. А то и они уйдут на хозяйство, на разные ненужные мелочи, и мне
опять придется раскошеливаться.
Н о р а. Ах, Торвальд...
Х е л ь м е р. Тут спорить не приходится, милочка моя! (Обнимает ее.)
Птичка мила, но тратит ужасно много денег. Просто невероятно, как дорого
обходится мужу такая птичка.
Н о р а. Фу! Как можно так говорить! Я же экономлю, сколько могу.
Х е л ь м е р (весело). Вот уж правда истинная! Сколько можешь. Но ты
совсем не можешь.
Н о р а (напевает и улыбается). Гм! Знал бы ты, сколько у нас,
жаворонков и белочек, всяких расходов, Торвальд!
Х е л ь м е р. Ты маленькая чудачка! Две капли воды - твой отец. Только
и хлопочешь, как бы раздобыть денег. А как добудешь - глядь, они между
пальцами и прошли, сама никогда не знаешь, куда их девала. Ну что ж,
приходится брать тебя такой, какова ты есть. Это уж в крови у тебя. Да, да,
это в тебе наследственное, Нора.
Н о р а. Ах, побольше бы мне унаследовать от папы его качеств!
Х е л ь м е р. А мне бы не хотелось, чтобы ты была другой, чем ты есть,
мой милый жавороночек! Но слушай, мне сдается, ты... у тебя... как бы это
сказать? У тебя какой-то подозрительный вид сегодня.
Н о р а. У меня?
Х е л ь м е р. Ну да. Погляди-ка мне прямо в глаза.
Н о р а (глядит на него). Ну?
Х е л ь м е р (грозя пальцем). Лакомка не кутнула сегодня немножко в
городе?
Н о р а. Нет, что ты!
(*379) Х е л ь м е р. Будто уж лакомка не забегала в кондитерскую?
Н о р а. Но уверяю тебя, Торвальд...
Х е л ь м е р. И не отведала варенья?
Н о р а. И не думала.
Х е л ь м е р. И не погрызла миндальных печений?
Н о р а. Ах, Торвальд, уверяю же тебя...
Х е л ь м е р. Ну-ну-ну! Естественно, я просто шучу...
Н о р а (идя к столу направо). Мне и в голову не пришло бы делать тебе
наперекор.
Х е л ь м е р. Знаю, знаю. Ты ведь дала мне слово. (Подходя к ней.) Ну,
оставь при себе свои маленькие рождественские секреты, моя дорогая Нора.
Они, верно, всплывут наружу сегодня же вечером, когда будет зажжена елка.
Н о р а. Ты не забыл пригласить доктора Ранка?
Х е л ь м е р. Не приглашал. Да это и не нужно. Само собой, он ужинает
у нас. Впрочем, я еще успею ему напомнить: он зайдет до обеда. Вино я
заказал хорошее. Нора, ты не поверишь, как я радуюсь сегодняшнему вечеру.
Н о р а. И я! А дети-то как будут рады, Торвальд!
Х е л ь м е р. Ах, какое наслаждение сознавать, что ты добился верного,
обеспеченного положения, что у тебя будет теперь солидный доход. Не правда
ли, приятное сознание?
Н о р а. О, чудесно!
Х е л ь м е р. А помнишь прошлое рождество? Ты целые три недели
затворялась у себя по вечерам и до поздней ночи все мастерила цветы и
какие-то другие прелести для елки, которыми хотела всех нас поразить. У-у,
скучнее времени я не запомню.
Н о р а. Я-то вовсе не скучала.
Х е л ь м е р (с улыбкой). Но толку-то вышло немного, Нора.
Н о р а. Ты опять будешь меня дразнить этим? Что же я могла поделать,
если кошка забралась и все разодрала в куски!
Х е л ь м е р. Ну, разумеется, ничего не могла поделать, моя
бедняжечка. Ты от всей души хотела нас всех порадовать, и в этом вся суть.
Но хорошо все-таки, что эти тугие времена прошли.
(*380) Н о р а. Да, прямо чудесно!
X е л ь м е р. Не нужно больше ни мне сидеть одному и скучать, ни тебе
портить свои милые, славные глазки и нежные ручки...
Н о р а (хлопая о ладоши). Не правда ли, Торвальд, не нужно больше? Ах,
как чудесно, восхитительно слышать это! (Берет его под руку.) Теперь я
расскажу тебе, как я мечтаю устроиться, Торвальд. Вот, как только праздники
пройдут...
Звонок в передней.
Ах, звонят! (Прибирает немного в комнате.) Верно, кто-нибудь к нам.
Досадно.
X е л ь м е р. Если кто-нибудь в гости, меня нет дома, помни.
С л у ж а н к а (в дверях передней). Барыня, там незнакомая дама.
Но р а. Так проси сюда.
С л у ж а н к а (Хельмеру). И доктор.
X е л ь м е р. Прямо ко мне прошел?
С л у ж а н к а. Да, да.
Xельмер уходит в кабинет. Служанка вводит фру Линне, одетую
по-дорожному, и закрывает за нею дверь.
Ф р у Л и н н е (смущенно, с запинкой). Здравствуй, Нора.
Н о р а (неуверенно). Здравствуйте...
Ф р у Л и н н е. Ты, видно, не узнаешь меня?
Н о р а. Нет. Не знаю... Да, кажется... (Порывисто.) Как! Кристина...
Неужели ты?!
Ф р у Л и н н е. Я.
Н о р а. Кристина! А я-то не узнала тебя сразу! Да и как было...
(Понизив голос.) Как ты переменилась, Кристина!
Ф р у Л и н н е. Еще бы. За девять-десять долгих лет...
Н о р а. Неужели мы так давно не видались? Да, да, так и есть. Ах,
последние восемь лет - вот, право, счастливое было время!.. Так ты приехала
сюда, к нам в город? Пустилась в такой длинный путь зимой! Храбрая!
Ф р у Л и н н е. Я сегодня только приехала с утренним пароходом.
(*381) Н о р а. Чтобы повеселиться на праздниках, конечно. Ах, как
славно! Ну и повеселимся же! Да ты разденься. Тебе ведь не холодно?
(Помогает ей.) Вот так. Теперь усядемся поудобнее около печки. Нет, ты в
кресло! А я на качалку! (Берет ее за руки.) Ну вот, теперь опять у тебя твое
прежнее лицо. Это лишь в первую минуту... Хотя немножко ты все-таки
побледнела, Кристина, и, пожалуй, немножко похудела.
Ф р у Л и н н е. И сильно, сильно постарела, Нора.
Н о р а. Пожалуй, немножко, чуть-чуть, вовсе не очень. (Вдруг
останавливается и переходит на серьезный тон.) Но какая же я пустоголовая -
сижу тут, болтаю! Милая, дорогая Кристина, прости меня!
Ф р у Л и н н е. В чем дело, Нора?
Н о р а (тихо). Бедная Кристина, ты же овдовела.
Ф р у Л и н н е. Три года назад.
Н о р а. Да, я знаю. Я читала в газетах. Ах, Кристина, поверь, я
столько раз собиралась написать тебе в то время, да все откладывала, все
что-нибудь мешало.
Ф р у Л и н н е. Милая Нора, я отлично понимаю.
Н о р а. Нет, это было гадко с моей стороны, Кристина. Ах ты, бедняжка,
сколько ты, верно, перенесла. И он не оставил тебе никаких средств?
Ф р у Л и н н е. Никаких.
Н о р а. Ни детей?
Ф р у Л и н н е. Ни детей.
Н о р а. Ничего, стало быть?
Ф р у Л и н н е. Ничего. Даже ни горя, ни сожалений, чем можно было бы
питать память.
Н о р а (глядя на нее недоверчиво). Но как же это может быть, Кристина?
Ф р у Л и н н е (с горькой улыбкой, гладя Нору по голове). Иногда
бывает, Нора.
Н о р а. Значит, одна-одинешенька. Как это должно быть ужасно тяжело. А
у меня трое прелестных детей. Сейчас ты их не увидишь. Они гуляют с нянькой.
Но ты непременно расскажи мне обо всем...
Ф р у Л и н н е. Нет, нет, нет, рассказывай лучше ты.
Н о р а. Нет, сначала ты. Сегодня я не хочу быть эгоисткой. Хочу думать
только о твоих делах. Но одно все-таки (*382) мне надо сказать тебе. Знаешь,
какое счастье привалило нам на днях?
Ф р у Л и н н е. Нет. Какое?
Н о р а. Представь, муж сделался директором Акционерного банка!
Ф р у Л и н н е. Твой муж? Вот удача!..
Н о р а. Невероятная! Адвокатура - это такой неверный хлеб, особенно
если желаешь браться только за самые чистые, хорошие дела. А Торвальд,
разумеется, других никогда не брал, и я, конечно, вполне с ним согласна. Ах,
ты понимаешь, как мы рады. Он вступит в должность с Нового года и будет
получать большое жалованье и хорошие проценты. Тогда мы сможем жить совсем
по-другому, чем до сих пор, - вполне по своему вкусу. Ах, Кристина, у меня
так легко стало на сердце, я так счастлива! Ведь это же чудесно иметь
много-много денег и не знать ни нужды, ни забот. Правда?
Ф р у Л и н н е. Да, во всяком случае, должно быть чудесно иметь все
необходимое.
Н о р а. Нет, не только необходимое, но много-много денег.
Ф р у Л и н н е (улыбаясь). Нора, Нора! Ты все еще не стала
благоразумнее! В школе ты была большой мотовкой.
Н о р а (тихо посмеиваясь). Торвальд и теперь меня так зовет. (Грозя
пальцем.) Однако "Нора, Нора" не такая уж сумасбродка, как вы воображаете...
Нам, право, не так жилось, чтобы я могла мотать. Нам обоим приходилось
работать!
Ф р у Л и н н е. И тебе?
Н о р а. Ну да, разные там мелочи по части рукоделья, вязанья,
вышиванья и тому подобного. (Вскользь.) И... кое-что еще. Ты ведь знаешь,
что Торвальд оставил службу в министерстве, когда мы поженились? Не было
никаких видов на повышение, а зарабатывать ведь надо было больше прежнего.
Ну, в первый год он работал сверх всяких сил. Просто ужасно. Ему приходилось
брать всякие добавочные занятия - ты понимаешь - и работать с утра до
вечера. Ну и не выдержал, захворал, был при смерти, и доктора объявили, что
необходимо отправить его на юг.
(*383) Ф р у Л и н н е. Вы и провели тогда целый год в Италии?
Н о р а. Ну да. А не легко было нам подняться с места, поверь. Ивар
тогда только что родился. Но ехать все-таки было необходимо. Ах, что это
была за чудная, дивная поездка! И Торвальд был спасен. Но сколько денег
пошло - страсть, Кристина!
Ф р у Л и н н е. Могу себе представить.
Н о р а. Тысяча двести специй-далеров.* Четыре тысячи восемьсот крон.
Большие деньги.
Ф р у Л и н н е. Да, но, во всяком случае, большое счастье, если есть
где взять их в такое время.
Н о р а. Надо тебе сказать, мы получили их от папы.
Ф р у Л и н н е. А, так. Да, кажется, отец твой как раз тогда и умер.
Н о р а. Да, как раз тогда. И подумай, я не могла поехать к нему,
ходить за ним. Я со дня на день ждала малютку Ивара. И вдобавок у меня на
руках был мой бедный Торвальд, чуть не при смерти. Милый, дорогой папа! Так
и не пришлось мне больше свидеться с ним, Кристина. Это самое тяжелое горе,
что я испытала замужем.
Ф р у Л и н н е. Я знаю, ты очень любила отца. Так, значит, после этого
вы отправились в Италию?
Н о р а. Да. Деньги ведь у нас были, а доктора гнали... Мы и уехали
через месяц.
Ф р у Л и н н е. И муж твой вернулся вполне здоровым?
Н о р а. Совершенно!
Ф р у Л и н н е. А... доктор?
Н о р а. То есть?
Ф р у Л и н н е. Кажется, девушка сказала, что господин, который пришел
со мной вместе, - доктор.
Н о р а. А-а, это доктор Ранк. Но он приходит не с врачебным визитом.
Это наш лучший друг, и уж хоть разок в день, да наведается к нам. Нет,
Торвальд с тех пор ни разу не прихворнул даже. И дети бодры и здоровы, и я.
(Вскакивая и хлопая в ладоши.) О господи, Кристина, как чудесно жить и
чувствовать себя счастливой! Нет, это просто отвратительно с моей стороны -
я говорю все только о себе. (Садится на скамеечку рядом с фру Линне и кладет
руки ей на колени.) Ты не сердись на меня!.. Скажи, (*384) правда это: ты в
самом деле не любила своего мужа? Зачем же ты вышла за него?
Ф р у Л и н н е. Мать моя была еще жива, но такая слабая, беспомощная,
не вставала с постели. И еще у меня были на руках два младших брата. Я и не
сочла себя вправе отказать ему.
Н о р а. Да, да, пожалуй, ты права. Значит, он был тогда богат?
Ф р у Л и н н е. Довольно состоятелен, кажется. Но дело его было
поставлено непрочно. И когда он умер, все рухнуло и ничего не осталось.
Н о р а. И?..
Ф р у Л и н н е. И мне пришлось перебиваться мелкой торговлей,
маленькой школой и вообще чем придется. Эти три последних года тянулись для
меня, как один долгий, сплошной рабочий день без отдыха. Теперь он кончился,
Нора. Моя бедная мать не нуждается во мне больше - умерла. И мальчики стали
на ноги, сами могут о себе заботиться.
Н о р а. Так у тебя теперь легко на душе...
Ф р у Л и н н е. Не скажу. Напротив, страшно пусто. Не для кого больше
жить. (Встает в волнении.) Оттого я и не выдержала там у нас, в медвежьем
углу. Тут, верно, легче будет найти, к чему приложить силы и чем занять
мысли. Удалось бы мне только получить какую-нибудь постоянную службу,
какую-нибудь конторскую работу...
Н о р а. Ах, Кристина, это так ужасно утомительно, а у тебя и без того
такой измученный вид. Тебе бы лучше поехать куда-нибудь на купанья.
Ф р у Л и н н е (отходя к окну). У меня нет папы, который бы снабдил
меня деньгами на дорогу, Нора.
Н о р а (вставая). Ах, не сердись на меня!
Ф р у Л и н н е (идя к ней). Милая Нора, ты на меня не сердись. Хуже
всего в моем положении то, что в душе осаждается столько горечи. Работать не
для кого, а все-таки приходится хлопотать и всячески биться. Жить ведь надо,
вот и становишься эгоисткой. Ты сейчас рассказала мне о счастливой перемене
ваших обстоятельств, а я - поверишь - обрадовалась не столько за тебя,
сколько за себя.
(*385) Н о р а. Как так? Ах, понимаю: ты думаешь, Торвальд может
что-нибудь сделать для тебя?
Ф р у Л и н н е. Я это подумала.
Н о р а. Он и сделает, Кристина. Предоставь только все мне. Я так
тонко-тонко все подготовлю, придумаю что-нибудь такое особенное, чем
задобрить его. Ах, я бы от души хотела помочь тебе.
Ф р у Л и н н е. Как это мило с твоей стороны, Нора, что ты так горячо
берешься за мое дело... Вдвойне мило с твоей стороны, - тебе самой так мало
знакомы житейские заботы и тяготы.
Н о р а. Мне? Мне они мало знакомы?
Ф р у Л и н н е (улыбаясь). Ну, боже мой, какие-то занятия рукоделием и
тому подобное... Ты дитя, Нора!
Н о р а (закидывая голову и прохаживаясь по комнате). Тебе бы не
следовало говорить со мной таким тоном.
Ф р у Л и н н е. Да?
Н о р а. И ты - как другие. Вы все думаете, что я не годна ни на что
серьезное...
Ф р у Л и н н е. Ну-ну?
Н о р а. Что я ровно ничего такого не испытала в этой трудной жизни.
Ф р у Л и н н е. Милая Нора, ты же только что поведала мне все свои
испытания.
Н о р а. Э, пустяки одни! (Тихо.) Главного я тебе не рассказала.
Ф р у Л и н н е. Главного? Что ты хочешь сказать?
Н о р а. Ты все смотришь на меня свысока, Кристина. А это напрасно. Ты
гордишься, что несла такой тяжелый, долгий труд ради своей матери...
Ф р у Л и н н е. Я, право, ни на кого не смотрю свысока. Но верно - я
горжусь и радуюсь, вспоминая, что мне выпало на долю облегчить остаток дней
моей матери.
Н о р а. Ты гордишься также, вспоминая, что сделала для братьев.
Ф р у Л и н н е. Мне кажется, я вправе.
Н о р а. И мне так кажется. Но вот ты послушай, Кристина. И мне есть
чем гордиться, чему радоваться.
Ф р у Л и н н е. Не сомневаюсь! Но в каком смысле?
(*386) Н о р а. Говори тише. Вдруг Торвальд услышит! Ему ни за что в
мире нельзя... Никому нельзя знать об этом, Кристина, никому, кроме тебя.
Ф р у Л и н н е. Да в чем дело?
Н о р а. Поди сюда. (Привлекает ее на диван рядом с собой.) Да,
видишь... и мне есть чем гордиться, чему радоваться. Это я спасла жизнь
Торвальду.
Ф р у Л и н н е. Спасла? Как спасла?
Н о р а. Я же рассказывала тебе о поездке в Италию. Торвальд не выжил
бы, если бы не попал на юг.
Ф р у Л и н н е. Ну да. И твой отец дал вам нужные средства.
Н о р а (с улыбкой). Это Торвальд так думает и все другие, но...
Ф р у Л и н н е. Но...
Н о р а. Папа не дал нам ни гроша. Это я достала деньги.
Ф р у Л и н н е. Ты? Всю эту крупную сумму?
Н о р а. Тысячу двести специй. Четыре тысячи восемьсот крон. Что ты
скажешь?
Ф р у Л и н н е. Но как это возможно, Нора? Выиграла в лотерею, что ли?
Н о р а (презрительно). В лотерею! (Фыркает.) Это была бы не штука!
Ф р у Л и н н е. Так откуда же ты взяла их?
Н о р а (напевая и таинственно улыбаюсь). Гм! Тра-ля-ля-ля!
Ф р у Л и н н е. Не могла же ты занять.
Н о р а. Вот? Почему так?
Ф р у Л и н н е. Да жена ведь не может делать долгов без согласия мужа.
Н о р а (закидывая голову). Ну, если жена немножко смыслит в делах,
если жена понимает, как нужно умненько взяться за дело, то...
Ф р у Л и н н е. Нора, я решительно ничего не понимаю.
Н о р а. И не надо тебе понимать. Я ведь и не сказала, что заняла
деньги. Могла же я добыть их другим путем. (Откидывается на спинку дивана.)
Могла получить от (*387) какого-нибудь поклонника. При такой привлекательной
наружности, как у меня...
Ф р у Л и н н е. Ты сумасбродка.
Н о р а. Теперь тебе, верно, безумно хотелось бы все узнать, Кристина?
Ф р у Л и н н е. Послушай, милая Нора, ты не выкинула чего-нибудь
безрассудного?
Н о р а (выпрямляясь на диване). Разве безрассудно спасти жизнь своему
мужу?
Ф р у Л и н н е. По-моему, безрассудно, если ты без его ведома...
Н о р а. Да ведь ему нельзя было ни о чем знать! Господи, как ты этого
не понимаешь? Он не должен был и подозревать, в какой он опасности. Это мне
доктора сказали, что жизнь его в опасности, что одно спасение - увезти его
на юг. Ты думаешь, я не пыталась сначала всячески выпутаться? Я заводила
разговоры о том, что и мне хотелось бы побывать за границей, как другим
молодым дамам. Я и плакала, и просила; говорила, что ему не худо бы помнить
о моем "положении", что теперь надо всячески мне угождать; намекала, что
можно занять денег. Так он почти рассердился, Кристина. Сказал, что у меня
ветер в голове и что его долг, как мужа, не потакать моим капризам и
прихотям, - так он, кажется, выразился. Хорошо, хорошо, думаю я, а спасти
тебя все-таки нужно, и нашла выход...
Ф р у Л и н н е. И твой муж так и не узнал от твоего отца, что деньги
были не от него?
Н о р а. Так и не узнал. Папа ведь умер как раз в эти дни. Я-то хотела
было посвятить его в дело и просить, чтобы он не выдавал меня. Но он был уже
так плох - и мне, к сожалению, не понадобилось прибегать к этому.
Ф р у Л и н н е. И ты до сих пор не призналась мужу?
Н о р а. Нет, боже избави, что ты! Он такой строгий по этой части. И
кроме того, с его мужским самолюбием... Для него было бы так мучительно,
унизительно узнать, что он обязан мне чем-нибудь. Это перевернуло бы вверх
дном все наши отношения. Наша счастливая семейная жизнь перестала бы тогда
быть тем, что она есть.
Ф р у Л и н н е. И ты никогда ему не скажешь?
(*388) Н о р а (подумав и слегка улыбаясь). Да... когда-нибудь,
пожалуй... когда пройдет много-много лет и я уж не буду такая хорошенькая.
Ты не смейся. Я, разумеется, хочу сказать: когда я уже не буду так нравиться
Торвальду, как теперь, когда его уже не будут развлекать мои танцы,
переодевания, декламации. Тогда хорошо будет иметь какую-нибудь заручку...
(Обрывая.) Вздор, вздор, вздор! Этого никогда не будет!.. Ну, что же ты
скажешь о моей великой тайне, Кристина? Гожусь я на что-нибудь? Ты не думай,
что это дело не причиняет мне больших забот. Мне, право, иногда совсем не
легко бывает оправдывать в срок свои обязательства. В деловом мире, скажу я
тебе, существует взнос процентов по третям и взносы в погашение долга, как
это называется. А деньги всегда ужасно трудно добывать. Вот и приходилось
экономить на чем только можно... понимаешь? Из денег на хозяйство я не могла
особенно много откладывать - Торвальду нужен был хороший стол. И детей
нельзя было одевать кое-как. Что я получала на них, то целиком на них и
уходило. Милые мои крошки
Ф р у Л и н н е. Так тебе, верно, приходилось отказывать себе самой,
бедняжка?
Н о р а. Понятно. Ведь я же была больше всех заинтересована! Торвальд
даст, бывало, мне денег на новое платье и тому подобное, а я всегда истрачу
только половину. Все подешевле да попроще покупала. Счастье еще, что мне все
к лицу и Торвальд никогда ничего не замечал. Но самой-то мне иной раз бывало
не легко, Кристина. Ведь это такое удовольствие хорошо одеваться! Правда?
Ф р у Л и н н е. Пожалуй.
Н о р а. Ну, были у меня, конечно, и другие источники. Прошлой зимой
повезло, я получила массу переписки. Каждый вечер запиралась у себя в
комнате и писала, писала до поздней ночи. Ах, иной раз до того, бывало,
устанешь! Но все-таки ужасно приятно было сидеть так и работать,
зарабатывать деньги. Я чувствовала себя почти мужчиной.
Ф р у Л и н н е. Но сколько же тебе таким путем удалось выплатить?
Н о р а. Вот уж не могу сказать тебе в точности. В таких делах, видишь
ли, очень трудно разобраться. Знаю (*389) лишь, что выплачивала столько,
сколько мне удавалось сколотить. Но часто у меня прямо руки опускались.
(Улыбаясь.) Тогда сяду, бывало, и начну себе представлять, что вот в меня
влюбился богатый старик...
Ф р у Л и н н е. Что? Какой старик?
Н о р а. Ах, никакой!.. Что он умирает, его завещание вскрыто, и там
крупными буквами написано: "Все мои деньги получает немедленно и чистоганом
любезнейшая фру Нора Хельмер".
Ф р у Л и н н е. Но, милая Нора, что же это за старик?
Н о р а. Господи, как ты не понимаешь? Никакого старика и не было
вовсе. Это просто одно мое воображение. Я просто тешила себя этим, когда не
знала, где добыть денег. Ну да бог с ним совсем, с этим скучным стариком.
Теперь мне все равно. Не нужно мне больше ни его, ни его завещания. Теперь у
меня нет забот, Кристина! (Вскакивает.) О господи, какая прелесть! Подумать
только: никаких забот! Не знать ни забот, ни хлопот! Жить себе да поживать,
возиться с детишками! Обставить свой дом так красиво, изящно, как любит
Торвальд. А там, подумай, не за горами и весна, голубое небо, простор. Может
быть, удастся прокатиться куда-нибудь. Пожалуй, спять увидеть море! Ах,
право, как чудесно жить и чувствовать себя счастливой!
В передней слышен звонок.
Ф р у Л и н н е (встает). Звонят. Мне, пожалуй, лучше уйти.
Н о р а. Нет, оставайся. Сюда вряд ли кто придет. Это, верно, к
Торвальду...
С л у ж а н к а (в дверях передней). Извините, барыня, тут один
господин желает поговорить с господином адвокатом.
Н о р а. То есть с директором банка, хочешь ты сказать.
С л у ж а н к а. С господином директором. Но я не знаю, - ведь там
доктор...
Н о р а. А что это за господин?
К р о г с т а д (в дверях). Это я, фру Хельмер.
Фру Линне, пораженная, вздрагивает и отворачивается к окну.
(*390) Н о р а (делая шаг к вошедшему, с волнением, понизив голос). Вы?
Что это значит? О чем вы хотите говорить с моим мужем?
К р о г с т а д. О банковских делах, в некотором роде. Я занимаю
маленькую должность в Акционерном банке, а ваш муж будет теперь нашим
директором, как я слышал...
Н о р а. Значит...
К р о г с т а д. По личному делу, фру Хельмер. Ничего больше.
Н о р а. Так будьте добры пройти к нему в кабинет. (Равнодушно
кланяется, затворяет дверь в прихожую, за тем подходит к печке посмотреть,
хорошо ли она топится.)
Ф р у Л и н н е. Нора... кто это был?
Н о р а. Частный поверенный Крогстад.
Ф р у Л и н н е. Значит, действительно он.
Н о р а. Ты знаешь этого человека?
Ф р у Л и н н е. Знавала... Несколько лет тому назад. Он ведь одно
время вел дела в наших краях.
Н о р а. Да, правда.
Ф р у Л и н н е. Как он изменился!
Н о р а. Он, кажется, был очень неудачно женат.
Ф р у Л и н н е. Теперь ведь он вдовец?
Н о р а. С кучей детей... Ну вот, разгорелось. (Закрывает дверцу печки
и слегка отодвигает в сторону качалку.)
Ф р у Л и н н е. Он, говорят, занимается самыми разными делами?
Н о р а. Да. Очень возможно. Я совсем не знаю. Но довольно нам думать о
делах. Это скучно.
Из кабинета Хельмера выходит доктор Ранк.
Д о к т о р Р а н к (еще в дверях). Нет, нет, я не хочу мешать. Я лучше
загляну к твоей жене. (Затворяет за собою дверь и замечает фру Линне.) Ах,
извините! Я и тут, кажется, помешаю.
Н о р а. Ничуть. (Представляет их друг другу.) Доктор Ранк - фру Линне.
Р а н к. Вот как. Это имя я частенько слышал здесь в доме. Кажется, я
обогнал вас на лестнице, когда шел сюда.
(*391) Ф р у Л и н н е. Да!.. Я поднимаюсь очень медленно. Мне
трудно...
Р а н к. Ага... Маленькая порча внутреннего механизма?
Ф р у Л и н н е. Скорее простое переутомление.
Р а н к. Только? Так, верно, приехали в город отдохнуть... бегая по
гостям?
Ф р у Л и н н е. Я приехала сюда искать работы.
Р а н к. Что же, это особенно верное средство от переутомления?
Ф р у Л и н н е. Жить ведь надо, доктор.
Р а н к. Да, как-то принято думать, будто это необходимо.
Н о р а. Ну, знаете, доктор!.. И вы ведь тоже не прочь пожить.
Р а н к. Ну да, положим. Как мне ни плохо, я все-таки готов жить и
мучиться как можно дольше. И все мои пациенты тоже. И все нравственные
калеки то же самое. Сейчас вот один такой сидит у Хельмера...
Ф р у Л и н н е (тихо). А!..
Н о р а. Кого вы имеете в виду?
Р а н к. Частного поверенного Крогстада, человека, о котором вы ничего
не знаете. У него подгнили самые корни характера, сударыня. Но и он там
начал твердить, как нечто непреложное, что и ему надо жить.
Н о р а. Да? О чем же он пришел говорить с Торвальдом?
Р а н к. Право, не знаю. Слышал только что-то насчет Акционерного
банка.
Н о р а. Я не знала, что Крог... что этот частный поверенный Крогстад
причастен к банку.
Р а н к. Да, он занимает там какую-то должность. (Фру Линне.) Не знаю,
водятся ли и в ваших краях такого сорта люди, которые, точно в горячке,
шныряют, повсюду, разнюхивая, не пахнет ли где нравственною гнилью, чтобы
затем быть на виду для определения на какую-нибудь выгодную должность.
Здоровым же приходится смиренно оставаться за флагом..
Ф р у Л и н н е. Да ведь больные-то больше всего и нуждаются в
попечении.
(*392) Р а н к (пожимая плечами). Вот то-то и оно-то. Благодаря таким
взглядам общество и превращается в больницу.
Нора, занятая собственными мыслями, вдруг заливается негромким смехом и
хлопает в ладоши.
А вы что смеетесь над этим? Знаете ли вы, в сущности, что такое
общество?
Н о р а. Очень мне нужно ваше скучное общество! Я совсем другому
смеюсь... Ужасно забавно! Скажите, доктор, теперь все служащие в этом банке
подчинены Торвальду?
Р а н к. Так это-то вас так ужасно забавляет?
Н о р а (улыбаясь и напевая). Это уж мое дело. Мое дело. (Прохаживается
по комнате.) Да, в самом деле, ужасно приятно подумать, что мы... то есть
Торвальд приобрел такое влияние на многих, многих людей. (Вынимает из
кармана мешочек.)
Р а н к. Те-те-те! Миндальное печенье! Я думал, это у вас запретный
плод.
Н о р а. Да, но это Кристина мне принесла немножко.
Ф р у Л и н н е. Что?.. Я?..
Н о р а. Ну-ну-ну, не пугайся. Ты же не могла знать, что Торвальд
запретил. Надо тебе сказать, он боится, что я испорчу себе зубы. Но что за
беда - разочек! Правда, доктор? Извольте! (Сует ему в рот печенье.) Вот и
тебе, Кристина. И мне можно одну штучку, маленькую, или уж две, так и быть.
(Прохаживается опять.) Да, я, право, бесконечно счастлива. Одного только мне
бы ужасно хотелось еще...
Р а н к. Ну? Чего же это?
Н о р а. Ужасно бы хотелось сказать при Торвальде одну вещь.
Р а н к. Так что же вы не скажете?
Н о р а. Не смею. Это гадко.
Ф р у Л и н н е. Гадко?
Р а н к. В таком случае не советую. Но при нас можно смело... Ну, что
же это вам так ужасно хотелось бы сказать при Хельмере?
Н о р а. Ужасно хотелось бы сказать: черт подери!
(*393) Р а н к. Что вы, что вы!
Ф р у Л и н н е. Помилуй, Нора!
Р а н к. Скажите. Вот он идет.
Н о р а (пряча мешочек с печеньем). Тсс-тсс-тсс!
Хельмер, с перекинутым через руку пальто и держа в другой руке шляпу,
выходит из кабинета.
(Идя к нему.) Ну, милый, спровадил его?
Х е л ь м е р. Да, ушел.
Н о р а. Позволь тебя познакомить. Это Кристина, приехала сюда в
город...
Х е л ь м е р. Кристина?.. Извините, но я не знаю...
Н о р а. Фру Линне, милый, фру Кристина Линне!
Х е л ь м е р. Ах, вот что! По-видимому, подруга детства моей жены?
Ф р у Л и н н е. Да, мы старые знакомые.
Н о р а. И представь себе, она пустилась в такой дальний путь, чтобы
поговорить с тобой.
Х е л ь м е р. То есть как это?
Ф р у Л и н н е. Не то, чтобы собственно...
Н о р а. Кристина как раз отличная конторщица, и ей страшно хочется
попасть на службу к дельному человеку, чтобы еще поучиться побольше...
Х е л ь м е р. Весьма разумно, сударыня.
Н о р а. И когда она узнала, что ты назначен директором банка, - об
этом было в газетах, - она сию же минуту полетела сюда... Правда, Торвальд,
ты ради меня ведь сделаешь что-нибудь для Кристины? А?
Х е л ь м е р. Да, возможно. Вы, вероятно, вдова?
Ф р у Л и н н е. Да.
Х е л ь м е р. И опытны в конторском деле?
Ф р у Л и н н е. Да, порядочно.
Х е л ь м е р. Так весьма вероятно, что я могу доставить вам место...
Н о р а (хлопая в ладоши). Видишь, видишь!
Х е л ь м е р. Вы явились как раз в удачную минуту, сударыня.
Ф р у Л и н н е. О, как мне вас благодарить!
Х е л ь м е р. Не за что. (Надевает пальто.) Но сегодня вы уж извините
меня...
(*394) Р а н к. Погоди, и я с тобой. (Приносит из передней свою шубу и
греет ее перед печкой.)
Н о р а. Только не замешкайся, милый Торвальд!
Х е л ь м е р. С час, не больше.
Н о р а. И ты уходишь, Кристина?
Ф р у Л и н н е (надевая пальто). Да, надо пойти приискать себе
комнату.
Х е л ь м е р. Так, может быть, выйдем вместе?
Н о р а (помогает фру Линне). Какая досада, что у нас так тесно, нет
никакой возможности...
Ф р у Л и н н е. Что ты! Кто же об этом думает! Прощай, дорогая Нора, и
спасибо тебе за все.
Н о р а. Прощай пока. Вечером ты, само собой, опять придешь. И вы,
доктор. Что? Если будете хорошо себя чувствовать? Ну, конечно, будете.
Только закутайтесь хорошенько.
Все выходят, прощаясь и болтая, в переднюю. С лестницы доносятся
детские голоса.
Это они! Они! (Бежит и открывает наружную дверь.) Входит нянька
Анна-Мария с детьми.
Входите! Входите! (Наклоняется и целует детей.) Ах вы, милые мои,
славные! Погляди на них, Кристина! Ну не милашки ли?
Р а н к. Болтать на сквозняке воспрещается!
Х е л ь м е р. Идемте, фру Линне. Теперь тут впору оставаться одним
мамашам.
Доктор Ранк, Хельмер и фру Линне уходят; Анна-Мария входит с детьми в
комнату; Нора тоже входит в комнату, затворяя дверь в переднюю.
Н о р а. Какие вы свеженькие и веселые. И какие румяненькие щечки!
Прямо словно яблочки, розанчики!.. Так весело было? А, это отлично. Да? Ты
катал на салазках и Боба и Эмми? Обоих зараз? Подумай! Молодец мальчуган мой
Ивар!.. Нет, дай ее подержать, Анна-Мария! Дорогая моя, милая куколка!
(Берет у няньки младшую девочку и кружится с нею.) Да, да, мама потанцует и
с Бобом! Что? В снежки играли? Ах, жаль, что меня с вами (*395) не было...
Нет, оставь, я сама их раздену, Анна-Мария. Дай, пожалуйста, мне самой, -
это так весело. Там тебе кофе оставлен на печке.
Нянька уходит в дверь налево. Нора раздевает детей, разбрасывая куда
попало их верхние вещи и продолжая болтать с ними.
Вот как? Большая собака гналась за вами? А не укусила?.. Нет, собаки не
кусают таких славных, крохотных куколок... Ни-ни! Не заглядывать в свертки,
Ивар! Что там?.. Да знали бы вы, что там! Нет, нет! Это бяка!.. Что? Играть
хотите? Как же мы будем играть? В прятки? Ну, давайте в прятки. Первый пусть
Боб спрячется... Ах, мне? Ну, хорошо, я первая.
Начинается игра, сопровождаемая смехом и весельем; прячутся и в этой
комнате и в соседней направо. Наконец Нора прячется под стол; дети шумно
врываются в комнату, ищут мать, но не могут сразу ее найти, слышат ее
заглушенный смех, бросаются к столу, поднимают скатерть и находят. Полный
восторг. Нора высовывается, как бы желая испугать их. Новый взрыв восторга.
Тем временем стучат во входную дверь. Никто этого не замечает. Тогда дверь
из передней приотворяется и показывается Крогстад. Он выжидает с минуту.
Игра продолжается.
К р о г с т а д. Извините, фру Хельмер...
Н о р а (с легким криком оборачивается и полуприподнимается). А! Что
вам?
К р о г с т а д. Извините. Входная дверь стояла непритворенной. Забыли,
верно, закрыть.
Н о р а (встав). Мужа нет дома, господин Крогстад.
К р о г с т а д. Знаю.
Н о р а. Ну... так что же вам угодно?
К р о г с т а д. Поговорить с вами.
Н о р а. Со... (Детям тихо.) Ступайте к Анне-Марии. Что? Нет, чужой
дядя ничего худого не сделает маме. Когда он уйдет, мы поиграем еще.
(Выводит детей в комнату налево и запирает за ними дверь. С беспокойством,
напряженно.) Вы хотите поговорить со мной?
К р о г с т а д. Да, хочу.
Н о р а. Сегодня?.. Но ведь у нас еще не первое число...
К р о г с т а д. Нет, у нас сочельник. И от вас самой зависит устроить
себе веселые праздники.
(*396) Н о р а. Что же вам нужно? Я совсем не могу сегодня...
К р о г с т а д. Об этом мы пока не будем говорить. О другом. У вас,
верно, найдется свободная минута?
Н о р а. Гм... да, конечно, найдется, хотя...
К р о г с т а д. Хорошо. Я сидел внизу в ресторане Ульсена и видел, как
ваш муж прошел по улице...
Н о р а. Да, да.
К р о г с т а д. С дамой.
Н о р а. И что же?
К р о г с т а д. Позвольте спросить: это не фру Линне?
Н о р а. Да.
К р о г с т а д. Только что приехала в город?
Н о р а. Да, сегодня.
К р о г с т а д. Она ваша близкая подруга?
Н о р а. Да. Но я не вижу...
К р о г с т а д. И я когда-то был с ней знаком.
Н о р а. Знаю.
К р о г с т а д. Да? Так вы знаете? Я так и думал. Тогда позвольте мне
спросить вас без обиняков: фру Линне получит место в банке?
Н о р а. Как вы осмеливаетесь выспрашивать меня, господин Крогстад, вы,
подчиненный моего мужа? Но уж раз вы спросили, так знайте: да, фру Линне
получит место. И это я похлопотала за нее, господин Крогстад. Вот вам!
К р о г с т а д. Значит, я не ошибся в расчетах.
Н о р а (ходит взад и вперед по комнате). Я полагаю, нам можно все-таки
иметь некоторое влияние. Из того, что родишься женщиной, вовсе не следует
еще... И в положении подчиненного, господин Крогстад, вам, право, следовало
бы остерегаться задевать, кто... гм...
К р о г с т а д. Кто имеет влияние?
Н о р а. Именно!
К р о г с т а д (меняя тон). Фру Хельмер, не угодно ли будет вам
пустить в ход свое влияние в мою пользу?
Н о р а. Как так? Что вы хотите сказать?
К р о г с т а д. Не угодно ли вам озаботиться тем, чтобы я сохранил
свое положение подчиненного в банке.
Н о р а. Что это значит? Кто думает лишить вас его?
К р о г с т а д. О, вам незачем разыгрывать передо мной незнайку. Я
отлично понимаю, что подруге вашей не может (*397) быть приятно рисковать
столкнуться со мной, и знаю тоже, кому я буду обязан изгнанием.
Н о р а. Но уверяю вас...
К р о г с т а д. Да, да, да, одним словом, время еще не ушло, и я
советую вам использовать ваше влияние, чтобы предупредить это.
Н о р а. Но, господин Крогстад, у меня нет ровно никакого влияния!
К р о г с т а д. Никакого? Мне кажется, вы только что сами сказали...
Н о р а. Разумеется, я не в таком смысле. Я?.. Как вы можете думать,
что я имею какое-нибудь такое влияние на своего мужа?
К р о г с т а д. О, я знаю вашего мужа со студенческой скамьи. Не
думаю, чтобы господин директор был тверже других мужей.
Н о р а. Если вы будете отзываться о моем муже неуважительно, я укажу
вам на дверь.
К р о г с т а д. Вы очень храбры, фру Хельмер.
Н о р а. Я не боюсь вас больше. После Нового года я живо покончу со
всем этим.
К р о г с т а д (более сдержанно). Слушайте, фру Хельмер. В случае
необходимости я буду бороться не на жизнь, а на смерть из-за своей скромной
должности в банке.
Н о р а. На то и похоже, право.
К р о г с т а д. Не только из-за жалованья. О нем я меньше всего
хлопочу. Но тут - другое... Ну, да на чистоту! Вот в чем дело. Вы,
разумеется, так же хорошо, как и другие, знаете, что я однажды совершил
необдуманный поступок.
Н о р а. Кажется, что-то такое слыхала.
К р о г с т а д. Дело не дошло до суда, но все пути для меня точно
закрылись с того времени. Тогда я взялся за те дела... вы знаете. Надо же
было за что-нибудь ухватиться. И, смею сказать, я был не из худших в своем
роде. Но теперь мне надо выкарабкаться из этого положения. У меня сыновья
подрастают. Ради них мне надо восстановить свое прежнее положение в обществе
- насколько это возможно. Место в банке было как бы первой ступенью. И вдруг
теперь ваш муж сталкивает меня опять в яму.
(*398) Н о р а. Но, боже мой, господин Крогстад, совсем не в моей
власти помочь вам.
К р о г с т а д. Потому что вы не хотите, но у меня есть средство
заставить вас.
Н о р а. Не расскажете ли вы моему мужу, что я задолжала вам?
К р о г с т а д. Гм! А если бы рассказал?
Н о р а. Это было бы бессовестно с вашей стороны. (Со слезами в
голосе.) Как? Он узнает эту тайну - мою гордость и радость - таким грубым,
пошлым образом - от вас? Вы хотите подвергнуть меня самым ужасным
неприятностям!..
К р о г с т а д. Только неприятностям?
Н о р а (горячо). Но попробуйте только, вам же самому будет хуже. Тогда
мой муж наконец узнает, какой вы дурной человек, и вас ни за что не оставит
в банке.
К р о г с т а д. Я спрашиваю, вы боитесь только домашних неприятностей?
Н о р а. Если мой муж узнает, он, разумеется, сразу заплатит весь
остаток, и нам с вами незачем будет знаться.
К р о г с т а д (делая шаг к ней). Слушайте, фру Хельмер, или у вас
память коротка, или вы ничего не смыслите в делах. Видно, придется мне
растолковать вам дело пообстоятельнее.
Н о р а. Как так?
К р о г с т а д. Когда ваш муж был болен, вы явились ко мне занять
тысячу двести специй.
Н о р а. Я не знала, к кому больше обратиться.
К р о г с т а д. Я взялся достать вам эту сумму...
Н о р а. И достали.
К р о г с т а д. Взялся я достать вам ее на известных условиях. Вы были
тогда так заняты болезнью вашего мужа, так озабочены, где бы достать денег
на поездку, что, пожалуй, вам некогда было разбираться в подробностях. Так
не лишне напомнить вам их. Да, я взялся достать вам деньги и составил для
вас долговое обязательство.
Н о р а. Ну да, которое я подписала.
К р о г с т а д. Хорошо. Но внизу я добавил несколько строк от имени
вашего отца - его поручительство за вас. Эти строки должен был подписать ваш
отец.
(*399) Н о р а. Должен был?.. Он и подписал.
К р о г с т а д. Я оставил место для числа. То есть ваш отец сам должен
был проставить день и число, когда подпишет бумагу. Помните вы это,
сударыня?
Н о р а. Кажется...
К р о г с т а д. Я передал вам долговое обязательство, чтобы вы
переслали его по почте вашему отцу. Не так ли?
Н о р а. Да.
К р о г с т а д. Вы, разумеется, сейчас же сделали это, так как дней
через пять-шесть принесли мне вексель с подписью вашего отца. И сумма была
вам вручена.
Н о р а. Ну да, и разве я не аккуратно выплачивала?
К р о г с т а д. Ничего себе. Но... чтобы вернуться к предмету нашего
разговора... Верно, тяжело вам приходилось тогда, фру Хельмер?
Н о р а. Да.
К р о г с т а д. Отец ваш, кажется, был тяжко болен?
Н о р а. При смерти.
К р о г с т а д. И вскоре умер?
Н о р а. Да.
К р о г с т а д. Скажите мне, фру Хельмер, не помните ли вы случайно
дня смерти вашего отца? То есть какого месяца и числа он умер?
Н о р а. Папа умер двадцать девятого сентября.
К р о г с т а д. Совершенно верно; я осведомлялся. И вот тут-то и
выходит странность... (вынимает бумагу), которую я никак не могу объяснить
себе.
Н о р а. Какая странность? Я не знаю...
К р о г с т а д. Такая странность, фру Хельмер, что отец ваш подписал
этот вексель три дня спустя после своей смерти.
Н о р а. Как так? Я не понимаю.
К р о г с т а д. Отец ваш умер двадцать девятого сентября. Но
взгляните. Вот тут он пометил свою подпись вторым октября. Разве это не
странность?
Нора молчит.
Можете вы объяснить мне ее?
Нора все молчит.
(*400) Примечательно еще вот что: слова "второе октября" и год написаны
не почерком вашего отца, но другим, который мне кажется знакомым. Ну, это
можно еще объяснить: ваш отец мог забыть проставить число и год под своей
подписью, и кто-то другой сделал это наугад, не зная еще об его смерти. В
этом нет еще ничего плохого. Главное дело в самой подписи. Она-то подлинная,
фру Хельмер? Это действительно ваш отец подписался?
Н о р а (после короткой паузы откидывает голову назад и вызывающе
смотрит на него). Нет, не он. Это я подписалась за него.
К р о г с т а д. Слушайте, фру Хельмер... вы знаете, что это опасное
признание?
Н о р а. Почему? Вы скоро получите свои деньги сполна.
К р о г с т а д. Могу я спросить вас, почему вы не послали бумагу
вашему отцу?
Н о р а. Невозможно было. Он был тяжко болен. Если просить его подписи,
надо было объяснить ему, на что мне понадобились деньги. А не могла же я
написать ему, когда он сам был так болен, что и муж мой на краю могилы.
Немыслимо было.
К р о г с т а д. Так вам бы лучше было отказаться от поездки за
границу.
Н о р а. И это было невозможно. От этой поездки зависело спасение моего
мужа. Не могла я отказаться от нее.
К р о г с т а д. Но вы не подумали, что таким образом обманываете
меня?..
Н о р а. На это мне решительно нечего было обращать внимания. Я и
думать о вас не хотела. Терпеть вас не могла за все ваши бессердечные
придирки, которые вы делали, хотя и знали, в какой опасности мой муж.
К р о г с т а д. Фру Хельмер, вы, очевидно, не представляете себе ясно,
в чем вы, в сущности, виноваты. Но я могу сказать вам вот что: то, в чем я
попался и что сгубило все мое общественное положение, было ничуть не хуже,
не страшнее этого.
Н о р а. Вы? Вы хотите уверить меня, будто вы могли отважиться на
что-нибудь такое, чтобы спасти жизнь вашей жены?
К р о г с т а д. Законы не справляются с побуждениями.
(*401) Н о р а. Так плохие, значит, это законы.
К р о г с т а д. Плохие или нет, но если я представлю эту бумагу в суд,
вас осудят по законам.
Н о р а. Ни за что не поверю. Чтобы дочь не имела права избавить
умирающего старика-отца от тревог и огорчения? Чтобы жена не имела права
спасти жизнь своему мужу? Я не знаю точно законов, но уверена, что
где-нибудь в них да должно быть это разрешено. А вы, юрист, не знаете этого!
Вы, верно, плохой законник, господин Крогстад!
К р о г с т а д. Пусть так. Но в делах... в таких, какие завязались у
нас с вами, вы, конечно, допускаете, что я кое-что смыслю? Так вот. Делайте,
что хотите. Но вот ч т о я говорю вам: если меня вышвырнут еще раз, вы
составите мне компанию. (Кланяется и уходит через переднюю.)
Н о р а (после минутного раздумья, закидывая голову). Э, что там!
Запугать меня хотел! Не так-то я проста. (Принимается прибирать детские
вещи, но скоро бросает.) Но... Нет, этого все-таки не может быть! Я же
сделала это из любви.
Д е т и (в дверях налево). Мама, чужой дядя вышел из ворот.
Н о р а. Да, да, знаю. Только никому не говорите о чужом дяде. Слышите?
Даже папе!
Д е т и. Да, да, мама, но ты поиграешь с нами еще?
Н о р а. Нет, нет, не сейчас.
Д е т и. Ах, мама, ты же обещала!
Н о р а. Да, но мне нельзя теперь. Подите к себе, у меня столько дела.
Подите, подите, мои дорогие детки! (Ласково выпроваживает их из комнаты и
затворяет за ними дверь. Потом садится на диван, берется за вышиванье, но,
сделав несколько стежков, останавливается.) Нет! (Бросает работу, встает,
идет к дверям в переднюю и зовет.) Элене! Давай сюда елку! (Идет к столу
налево и открывает ящик стола, снова останавливается.) Нет, это же прямо
немыслимо!
С л у ж а н к а (с елкой). Куда поставить, барыня?
Н о р а. Туда. Посредине комнаты.
С л у ж а н к а. Еще что-нибудь подать?
Н о р а. Нет, спасибо, у меня все под рукой.
Служанка, поставив елку, уходит.
(*402) (Принимаясь украшать елку.) Сюда вот свечки, сюда цветы...
Отвратительный человек... Вздор, вздор, вздор! Ничего такого не может быть!
Елка будет восхитительная. Я все сделаю, как ты любишь, Торвальд... Буду
петь тебе, танцевать...
Из передней входит Хельмер с кипой бумаг под мышкой.
Ах!.. Уже вернулся?
Х е л ь м е р. Да. Заходил кто-нибудь?
Н о р а. Заходил?.. Нет.
Х е л ь м е р. Странно. Я видел, как Крогстад вышел из ворот.
Н о р а. Да?.. Ах да, правда, Крогстад, он заходил сюда на минуту.
Х е л ь м е р. Нора, я по твоему лицу вижу, он приходил просить, чтобы
ты замолвила за него слово.
Н о р а. Да.
Х е л ь м е р. И вдобавок, как бы сама от себя? Скрыв от меня, что он
был здесь? Не просил ли он и об этом?
Н о р а. Да, Торвальд, но...
Х е л ь м е р. Нора, Нора, и ты могла пойти на это? Сговариваться с
таким человеком, обещать ему что-нибудь! Да еще вдобавок говорить мне
неправду!
Н о р а. Неправду?
Х е л ь м е р. Ты разве не сказала, что никто не заходил ? (Грозя
пальцем.) Чтобы этого не было больше, певунья-пташка. У певчей пташки
горлышко должно быть всегда чисто, ни единого фальшивого звука! (Обнимает ее
за талию.) Не так ли? Да, я так и знал. (Выпускает ее.) Ах, как у нас тепло,
уютно. (Перелистывает бумаги.)
Н о р а (занятая украшением елки, после короткой паузы). Торвальд!
Х е л ь м е р. Что?
Н о р а. Я ужасно рада, что послезавтра костюмированный вечер у
Стенборгов.
Х е л ь м е р. А мне ужасно любопытно, чем-то ты удивишь на этот раз.
Н о р а. Ах, эта глупая затея!
Х е л ь м е р. Ну?
(*403) Н о р а. Я никак не могу придумать ничего подходящего. Все у
меня выходит как-то глупо, бессодержательно.
Х е л ь м е р. Неужели малютка Нора пришла к такому заключению?
Н о р а (заходя сзади и опираясь локтями о спинку его кресла). Ты очень
занят, Торвальд?
Х е л ь м е р. Гм!
Н о р а. Что это за бумаги?
Х е л ь м е р. Банковские дела.
Н о р а. Уже?
Х е л ь м е р. Я добился от прежнего правления полномочий на
необходимые изменения в личном составе служащих и в плане работ. На это и
уйдет у меня рождественская неделя. Хочу, чтобы к Новому году все уже было
налажено.
Н о р а. Так вот почему этот бедняга Крогстад...
Х е л ь м е р. Гм!
Н о р а (по-прежнему опираясь локтями на спинку кресла, тихонько
перебирает пальцами волосы мужа). Не будь ты так занят, я бы попросила тебя
об одном огромном одолжении, Торвальд.
Х е л ь м е р. Послушаем. О чем же?
Н о р а. Ни у кого ведь нет такого вкуса, как у тебя. А мне бы так
хотелось быть хорошенькой на этом костюмированном вечере. Торвальд, нельзя
ли тебе заняться мной, решить, чем мне быть и как одеться?
Х е л ь м е р. Ага, маленькая упрямица ищет спасителя?
Н о р а. Да, Торвальд, мне не справиться без тебя.
Х е л ь м е р. Ладно, ладно. Подумаем и, верно, сумеем помочь горю.
Н о р а. Ах, как мило с твоей стороны! (Снова отходит к елке, пауза.) А
как красиво выделяются красные цветы. Но скажи мне, то, в чем этот Крогстад
провинился, - это правда очень дурно?
Х е л ь м е р. Он провинился в подлоге. Ты имеешь представление о том,
что это такое?
Н о р а. Не из нужды ли он это сделал?
Х е л ь м е р. Да, или, как многие, по легкомыслию. И я не так
бессердечен, чтобы бесповоротно осудить человека за один такой поступок.
(*404) Н о р а. Да, не правда ли, Торвальд?
X е л ь м е р. Иной павший может вновь подняться нравственно, если
откровенно признается в своей вине и понесет наказание.
Н о р а. Наказание?
X е л ь м е р. Но Крогстад не пошел этой дорогой. Он вывернулся всякими
правдами и неправдами, и это погубило его нравственно.
Н о р а. По-твоему, надо было...
X е л ь м е р. Ты представь себе только, как человеку с таким пятном на
совести приходится лгать, изворачиваться, притворяться перед всеми, носить
маску, даже перед своими близкими, даже перед женой и собственными детьми. И
вот насчет детей - это всего хуже, Нора.
Н о р а. Почему?
X е л ь м е р. Потому что отравленная ложью атмосфера заражает,
разлагает всю домашнюю жизнь. Дети с каждым глотком воздуха воспринимают
зародыши зла.
Н о р а (приближаясь к нему сзади). Ты уверен в этом?
X е л ь м е р. Ах, милая, я достаточно в этом убеждался в течение своей
адвокатской практики. Почти все рано сбившиеся с пути люди имели лживых
матерей.
Н о р а. Почему именно матерей?
X е л ь м е р. Чаще всего это берет свое начало от матери. Но и отцы,
разумеется, влияют в том же духе. Это хорошо известно всякому адвокату. А
этот Крогстад целые годы отравлял своих детей ложью и лицемерием, вот почему
я и называю его нравственно испорченным. (Протягивая к ней руки.) Поэтому
пусть моя милочка Нора обещает мне не просить за него. Дай руку, что
обещаешь. Ну-ну, что это? Давай руку. Вот так. Значит, уговор. Уверяю тебя,
мне просто невозможно было бы работать вместе с ним; я испытываю прямо
физическое отвращение к таким людям.
Н о р а (высвобождает свою руку и переходит на другую сторону елки).
Как здесь жарко. А у меня столько хлопот...
X е л ь м е р (встает и собирает бумаги). Да, мне тоже надо немножко
позаняться до обеда вот этим. И костюмом твоим займусь. И повесить кое-что
на елку в золотой бумажке у меня, пожалуй, найдется. (Кладет ей руки на
го-(*405)лову.) Ах ты, моя бесценная певунья-пташка! (Уходит в кабинет и
закрывает за собой дверь.)
Н о р а (помолчав, тихо). Э, что там! Не будет этого. Это невозможно.
Должно быть невозможно.
А н н а - М а р и я (в дверях налево). Детки так умильно просятся к
мамаше.
Н о р а. Нет, нет, нет! Не пускай их ко мне! Побудь с ними, Анна-Мария.
А н н а - М а р и я. Ну хорошо, хорошо. (Затворяет дверь.)
Н о р а (бледнея от ужаса). Испортить моих малюток!.. Отравить семью!
(После короткой паузы, закидывая голову.) Это неправда. Не может быть