Преукрашенные диалоги спектакля
Прожекторы направлены на середину сцены. С тёмных углов появляются неизвестные для зрителей фигуры. Актёры начали свою работу, над которой трудились больше месяца. Месяц кропотливой работы: написание сюжета, подбор актёров на роли, последнии штрихи в декорациях, ах сколько же слёз и боли было в этом месяце. Сегодня Фишер будто вернулся в детство, в то детство, которое у него пытались отнять смертью близких. Сначала сестра, затем мать. Мир будто был настроен против голубоволосого мальчика, обстреливая его проблемами по всем фронтам. Сегодня он вновь с голубыми волосами, на лице очередные килограммы грима, скрывающие недостатки его лица, заставляющие временно забыть о тех ужасных днях, когда лицо было белой коробкой, обтянутой отваливающимися лоскутами кожи.
Тени с тёмных участков переходили на светлые, хватая Фишера за руки, за ноги, а кто-то и вовсе обхватывал шею. Случись такое в реальности, Салли уже был бы на пути под кровать, выкрикивая имя своей демонической сестры, однако, он понимал, что всё происходящее на сцене лишь постановка. Это не могло его не радовать.
Резкий звук. Включаются ещё несколько прожекторов, попадая и в тёмные уголки сцены, распугивая тени, сползающие по полу с шипением, которое можно сравнить с криками горящих в огне.
Голубоглазому очень уж хотелось заткнуть уши пальцами, ведь у каждого актёра, исполняющего роль теней, были микрофоны, а в этом театре, уж поверьте, микрофоны настраивают всем одинаково и громко, чтобы никто, не дай боже, не заснул, перехрюкивая актёров своим храпом.
До спектакля, Джонсон шутил над Фишером на тему «Кто из нас муж, а кто жена?», вспомнив Оззи.
-Судя по твоему унылому лицу и вечному обвинению себя во всех грехах, ты жена. - выдвинул теорию Ларри, тогда как Салли уже валялся под туалетным столиком.
-Ты же платья носил..
Фишер перебил его. Вылезая из-под стола, подняв один палец, изображая жест «секундочку».
-Кто сказал, что это в прошлом? - сдавливая смехуёчек, задал риторический вопрос он.
Джонсон откинул голову назад, заливаясь конным ржанием так, что с его головы слетел парик.
-Альфа Джонсон. - фыркнул Салли.
-Омега Фишер. - фыркнул Ларри в ответ.
Секунда, и оба ржут как ненормальные, стараясь прикрепить парики обратно.
Но вот настал момент, когда актёрам пришло время выходить на сцену. Пожав друг другу руки и пожелав удачи, все разошлись к разным выходам к стене.
Перейдём к моменту встречи Фишера и Джонсона на сцене.
-Ну здравствуй, морская пешка. - громким голосом отозвался Джонсон, играющий сухопутного царя.
-И тебе не хворать, крыса сухопутная. - ехидно улыбнувшись, поприветствовал актёр, играющий морского царя.
-Ох-хо-хо. - оценил шутку сухопутный.
-И давно ль ты на очередь к Санта Клаусу стоишь? Какой по-счёту в очереди на его роль? - кажется, кто-то начал импровизировать, однако, Мистер Коро, как и весь зал, оставался довольным. Морель понимал, что Салливан Фишер, лучший актёр этого театра, просто никак не может запороть спектакль.
-«Лучший актёр театра в роли уборщика. Где были мои глаза?» - проносилось в мыслях главного, пока он наблюдал за действиями на сцене, за доработанными диалогами персонажей.
-«А этот Джонсон хорош. Зря я не хотел прослушивать его в тот день. Надо выписать Натаниэлю премию. Нат всегда знал, как найти подход к актёрам и судьям. Алмаз!»
Спектакль уже подходил к концу. Последний акт был самым трудным и долгим.
-Твоя дочь стала бы отличной партией для моего сына. - заговорил Джонсон на сцене. - жаль только, что она рыба с человеческим лицом.
-Твой сын стал бы отличной партией для моей дочери, жаль только, что он обычный магл, а моя дочь морская ведьма. - осадил Фишер.
-Передай своей «маленькой ведьме», что я запрещаю ей пользоваться ресурсами нашего острова.
-А что, если ей, как и мне, начхать на твои запреты?
-Тогда..
Но царя суши прервали.
-Это был риторический вопрос. - улыбнувшись, ответил морской царь, начав постепенно нагонять волны. - что, если ей будут необходимы ресурсы? Сможет ли она их собрать, если ей плевать?
-Только в том случае, если мой остров затонет также, как и твоя ненаглядная Атлантида. - ухмыльнулся сухопутный.
Послышался плеск воды. Оба царя обернулись к месту звука. Из воды (которую в спектакле заменяли лёгкие ткани, двигающиеся с помощью вентилятора) «вынырнула» голубокожая русалка. Дочь морского царя, уже прошедшая ритуал, после которого её отец уступал трон дочери, карабкалась из воды на камень, откидывая мокрые волосы со лба на спину.
-Кто-то здесь сказал «остров затонет»? - с ехидной улыбкой спросила она.
Сухопутный царь явно не ожидал, что это чудище появиться в ту же секунду, как он проронит слово. Он был смущён и напуган.
-Надеюсь, что тебя выдадут замуж за электрического угря. - пожелал тот.
-Я хотя бы принесу свадебную клятву, а вот ваш сын.. - улыбка сирены была не особо понятно. С одной стороны, она показывала и смущение, и некую детскую наивность, однако «сухопутная крыса» видела ещё и желание убийства.
Сирена запела. Её волосы начали медленно сохнуть, а после развиваться по ветру; кисти рук крутились в стороны несколько раз.
Сухопутный враг морского царя не осознавал, что творит это синюшное создание, а за его спиной суша (которая была картоном и тканью) сравнялась с морем, после и вовсе начала тонуть.
-А теперь обернись. - приказал морской царь.
Сухопутный уверенно повернул голову, но стоило было ему увидеть, что он стоит на скале 1 на 1 метр, как вся его уверенность покатилась вниз, как кровь изо рта, которую вызвала сирена.
-Прощай. - произнесла она, улыбнувшись.
Секунда, и все огни на сцене погасли. Наступила кромешная тьма.
Ещё пара секунд, и свет вернулся, а толпа зрителей взорвалась оглушительными аплодисментами, от которых, как казалось Джонсону, легко можно было лишиться слуха.
Морель был доволен проделанной работой, что было видно по его широкой улыбке и ладоням, что отбивали ритм, словно это были и не руки вовсе, а ноги, отбивающие чечётку деревянными туфлями.
-Браво!
-Супер!
-Новенький, ты лучший!
-Фишер, стань моим мужем!
-Ребят, я узнал, как зовут новенького!
-Ларри Джонсон!
-Джонсон, я хочу от тебя детей!
Ларри стоял еле дыша. Его переполняли эмоции, которых он не испытывал прежде. На сцене маленького города всё было совсем не таким. Лондон пробудил в нём те эмоции, для которых он был создан.
Фишер повернулся к своему сводному брату, который, спустя столько лет, стал уже родным, одобряюще улыбнулся ему, а затем положил руку на плечо, похлопав.