1. Рэми. Незнакомец - 1
Застывшими волнами серой породы уходили вверх, пенились снегом горные вершины. Где-то за спиной тонуло в облаках огромное солнце, а впереди раскинул крылья, манил первыми огнями человеческий город.
Аши удобнее устроился на вершине горы, подставив ледяному ветру разгоряченное лицо.
— Всему время... время засыпать... время просыпаться...
Мягкий шепот не давал покоя уже пару дней. Предупреждал. Подготавливал. И измученный долгим полетом Аши вновь взмахнул крыльями и взлетел в стремительно синеющее небо.
Он не хотел просыпаться.
Не хотел ни ритуальной башни, ни своих цепей.
Но время стремительно, и носитель повзрослел. Уже или наконец-то, Аши, сказать по правде, не знал.
Он просто летел, наслаждаясь волнами ветра.
Потому что завтра... завтра свобода может закончиться.
***
Эли почему-то всегда любила эти болота — с гниющим заживо лесом, приторным запахом багульника и трясиной. В ответ на недоуменный взгляд Рэми она смеялась, что гиблые болота такие же, как и ее душа... вроде как неказистые, полные грязи, а все равно в них тянет с неведомой силой. И только мудрый и опытный найдет в них тропинку к спрятанному за топями острову. А на острове...
...тихая переступь ветра в ветвях молодых берез, вездесущие синицы, и вязкий покой летними вечерами. Эли теперь нет, а остров остался. И их когда-то любимое место у упавшей березы осталось. И следы костра, и сваленный в кучу, чтобы сидеть было удобнее, ельник, и забытый на стволе березы платок...
Как давно Рэми тут не был? С прошлого лета? Ну да... Прошлым летом ему минуло двадцать. А Эли, судя по всему, продолжала сюда бегать... и, может, даже не одна.
Рэми взял платок, повертел его в пальцах и задумчиво сунул в карман. Наверное, не стоило сюда приходить — слишком больно, излишне свежо, — да только матери живокость понадобилась. И как назло, в лесу траву эту повстречаешь редко, а вот на островке синие цветы уродились богато, рассыпались по поляне пушистыми звездами.
Тени все более удлинялись, расчерчивали пожелтевшую от засухи траву четкой сеткой. Хрустела в пальцах живокость, пачкала руки липким соком. От болота несло гнилой влагой, вздрагивали под ветерком молодые березки. И плыла над лесом, давила на плечи плотная тревога.
Тяжелым выдалось лето: то грозящая неурожаем и пожарами засуха, то обнаглевшая нечисть, то встревоженное зверье, успокаивать которое приходилось Рэми — заклинателю. А как тут успокоишь, коль самого тоска и боль душат, да так, что и дома не усидишь?..
Лес все же ближе. Роднее, желаннее. Еще бы родные не тревожились так сильно, не умоляли бы возвращаться домой ночами... Понимали бы, как тяжело теперь усидеть в четырех стенах...
Где-то за кустами бузины тревожно крякнула утка, предупреждая выводок, хрустнула неподалеку ветка. Вылетела из орешника и уселась на плече суетливая синица, прокалывая рубаху острыми коготками.
«Чужак, чужак, — била она короткими крыльями. — Совсем близко — чужак».
Рэми успокоил птицу, задумчиво погладил желтое брюшко. Бережно опустил на землю собранные цветки, потянулся плавно за луком. Зверей бояться нечего: заклинателя зверье не тронет. А вот оборотни — те живут своей жизнью и своим непонятным разумом.
«Оборотни — порождение Ларии, потому-то мы от них пределом и оградились, — вспомнился вдруг спокойный голос Жерла. — Сюда они не проходят, их бьет магия».
Да, границу, или предел, они не проходили... до недавнего времени.
***
Тот день двулетней давности запомнился на редкость ярко. Стояла ранняя весна, накрапывал мелкий дождик, окунал сосновый лес в вязкий туман, и Рэми страшно устал, разбирая завалы на дорогах. Ступать по бегущей в гору скользкой тропинке приходилось очень осторожно. В голове звенела пустота, ноги укутало тяжестью, и каждый шаг давался с огромным трудом.
Тут-то Рэми и услышал истошный крик. Хоть и далеко был. Но узнав голос, сам не зная как, оказался во дворе собственного дома, отшвырнул сестру к дровне и встал между ней и рычащим настороженным зверем.
То, что зверь непростой, понятно было сразу: вроде и волк, но странный какой-то, облезлый и больной, с ярым безумием во взгляде. И не чувствовалось волка. Любого зверя в округе чувствовалось, а этого...
Верхняя губа волка дернулась, обнажив клыки, капнула в грязь слюна, и Рэми невольно задрожал. Уже не пробуя достучаться до зверя — бесполезно — Рэми выхватил из-за пояса кинжал. Вовремя: волк распластался в прыжке, мелькнули у лица желтые зубы, и лезвие по самую рукоять вошло в жесткую плоть.
Миг спустя, когда зверь перестал дрожать в агонии, Лия, плача и причитая, помогала Рэми встать. А шкура зверя плавилась, сходила клоками, и не успел Рэми подняться, как волк исчез, а в грязи остался мертвый обнаженный человек.
— В дом, быстро! — приказала прибежавшая мать.
И Рэми впервые за много лет послушался. Он — глава рода, он уже давно не мальчик, но в тот миг захотелось вдруг вновь оказаться ребенком... боги, он убил!
За окном шумел дождь, бились на полу тревожные тени. Рэми сидел в своей комнате, обхватив голову руками, и терпеливо ждал деревенского дознавателя. А вместе с ним и смерти. Чего же еще? Кто поверит, что человек зверем был? Что не тяжелобольного юношу Рэми убил, а чудовище? Да он и сам себе не верил. Вспоминал стекленеющие глаза оборотня, его искривленное болью лицо, струйку крови из-под кинжала, и не верил!
Всего лишь оборотень — что его убить, что дикого зверя.
— Я мог бы иначе...
Ты не просто парня убил, а оборотня, если бы не убил, кто знает, кого бы он задрал...
Опять этот голос? Как давно его не было? Пять лет, десять?
Снова это безумие? А Рэми надеялся, что с этим справился, перерос...
Он прикусил губу и встал с ложа, не в силах усидеть на месте. Услышав стук в дверь, остановился, готовясь к аресту. Но вместо дознавателя с вечерней прохладой шагнул в маленькую комнатушку Жерл, и на душе сразу стало легче.
Никого не хотел сейчас видеть Рэми, а вот похожего на грозного медведя старшого будто давно и мучительно ждал. Мокрый и неожиданно тихий, Жерл заполнил собой небольшую каморку, сбросил с широких плеч тяжелый от дождя плащ, сел на узкую кровать и замер, будто не зная, что сказать и что сделать. Пахнуло свежестью и влагой, упали с переброшенного через сундук плаща тяжелые капли. И Жерл, задумчиво запустив пятерню в седеющие кудри, тихо приказал:
— Говори.
А потом дождь все лил и лил за окном, будто плакал. И не находивший себе места Рэми то подходил к окну, то останавливался у двери и выдавливал из себя слово за словом, холодея от страха. И закончив, замер... ожидая ответа.
Ответ пришел не сразу. Жерл долго молчал, потом похлопал широкой ладонью по узкой кровати, приглашая сесть рядом, и вдруг сказал:
— Я тебе верю. А вот судьи поверят вряд ли. Оборотни гости у нас редкие, разбираться никто не станет. Им легче подумать, что ты пришлого прибил, они ведь человека видят, пусть голого и безумного. Мы — зверя. Так что слушай, Рэми. Я скажу — я убил. Мне все поверят. Я! Понял?
Рэми поднял лихорадочный взгляд и кивнул. Потом посмотрел в пол и прошептал отчаянно:
— Значит, я убил человека?
— Не всегда убить — это плохо, — после долгого молчания ответил Жерл. — Временами, убивая, помогаешь.
— Я убил человека... — повторил Рэми, чувствуя, как давит на плечи, рвет душу тяжесть вины. — Я не спас... убил...
— Ты убил зверя, — поправил его Жерл. — Тварь. Так зачем себя мучаешь?
И в самом деле — зачем?
— За них даже боги не карают, — продолжил старшой, как-то странно улыбаясь. Криво. И слегка безумно. — Не понимаешь? За каждого бродяжку карают, а за этих...
И Рэми не осмелился возразить. Очень хотел бы, даже спекшиеся губы разлепил, чтобы выдавить «ты не прав», но замер вдруг, понимая, что Жерл все равно не поверит. Но и жаловаться больше не стал. Лишь приглушил клубившуюся где-то в груди боль и сказал то, что должен был сказать уже давно:
— Спасибо. Ты вновь спасаешь...
В который раз. С самого детства оберегает и защищает, даже стыдно — ведь Рэми давно не мальчик.
А Жерл вдруг посмотрел как-то грустно и сказал слова, которые запали глубоко в душу:
— Когда же ты успел вырасти, заклинатель?
И вышел. Оставив Рэми вместе с его болью.
***
На следующий день пронесся по округе слух, что в деревню прибыл маг. Зверя изучать. Люди шептались, будто повезло Жерлу: маг попался молодой, но дотошный, старые книги поднял, виссавийцев спросил, выяснил, что вовсе не человека старшой убил, а нечисть, которую маг назвал «звериным оборотнем».
Как оборотень может быть «звериным», Рэми не понимал, да и не спрашивал — главное, что старшому поверили, и что ради Рэми никто бы разбираться не стал. Убили бы на месте, тело оборотня предали огню, мать и сестру оставили на милость старейшины. И урок тот Рэми запомнил хорошо...
***
Воспоминания накатили волной и отхлынули, пробудилась в груди мерзкая горечь. Вновь убивать не хотелось, как и в очередной раз просить Жерла о помощи. Но умирать хотелось еще меньше. И Рэми ждал. Дышать забыл. О времени, что растягивалось и туманило разум, забыл. О солнце, что коснулось округлым боком верхушек деревьев. О цветках живокости, рассыпавшихся у ног. О матери, о сестре, о лесе, о себе забыл. Все исчезло, растворилось, застыло, а Рэми слушал. И слышал не шелест ветерка в ветвях молодых берез, не жужжание шмеля, а шаги вдалеке, шумное, прерывистое дыхание, испуганный стрекот потревоженной сороки.
Плохо идет. Неосторожно. По лесу, тем более по болоту так не ходят. Но идет уверенно, прямиком к поляне, будто чует. Крови хочет? Не получит. Пусть сначала стрелу опробует, да не простую — мать каждую заговорила и в травяной отвар окунула — такая, и поцарапав, нечисть добьет.
А зверь все ближе. И его уже не только слышно, но и видно — неясную тень среди ветвей берез. И мягким одеялом ложится на плечи облегчение, а мир вновь обретает краски и звуки.
Бьется мягче, ровнее сердце, успокаивается дыхание. Не зверь идет по лесу — человек. С человеком можно справиться, тем более с таким: хоть незнакомец на голову выше и шире в плечах раза в два, но не опасен. Молод еще, чуть Рэми старше. Неопытен. Стрелка на расстоянии десяти шагов не видит, в землю смотрит, будто ищет чего-то, да еще и заметно прихрамывает на левую ногу.
— Стой! — прошипел Рэми, когда незнакомец подошел слишком близко.
Тот вздрогнул, посмотрел испуганно и застыл, наверное, боясь даже пошевелиться.
Одет смешно: штаны короткие, курточка куцая, на голове — блин какой-то, украшенный птичьим перышком. Сам толстый, как колобок — вот-вот покатится — щеки румяные, а волосы рыжие, во все стороны лезут, будто солома с худой крыши. Какой там оборотень, даже среди оборотней таких недотеп не водится.
Рэми постарался унять рвущийся наружу смех, да вот только получалось плоховато. У матери бы, наверное, получилось. Травница, целительница, она со всеми держалась ровно и спокойно. Рэми же, рожденный для леса и одиночества, притворяться не умел.
Да толстяк ничего от страха и не видел. Ему и стрелы хватило — смотреть на Рэми он не осмеливался.
— Не стреляйте, прошу вас, — прошептал он, делая неожиданный шаг навстречу.
Хрустнула ветка, Рэми вздрогнул. Рука дрогнула, и стрела пронзила ствол березы, пропев слишком близко от уха незнакомца.
— Стой! — крикнул Рэми, сам испугавшись выстрела и благодаря всех богов, что промазал.
Но новую стрелу выхватил, натянув тетиву до предела.
— Так вы и попасть можете, — прохрипел толстяк, стягивая с золотистых волос блин.
— Могу, — съязвил Рэми, и тут же добавил: — Захотел, попал бы. Еще шаг — и ты мертвец!
— Ладно, ладно! — примирительно замахал пухлыми ладошками незнакомец.
Рэми изо всех сил не поддавался шальному желанию выпустить стрелу еще раз — специально. Больно уж забавно пугался чужак. Да вот нельзя играть с человеческой жизнью, даже если это жизнь какого-то недотепы.
— Вы, главное, не серчайте! — с мягким певучим акцентом сказал толстяк. — Опять стрелу упустите. А у меня жизнь одна. Жалко...
— Да не серчаю я, — ответил Рэми, опуская лук. Этот идиот только сам для себя опасен. — Как зовут-то тебя, добрый молодец? Как ты в наши болота такой умный забрел-то?
— Забрел и забрел, дурное дело нехитрое. — Толстяк с облегчением выдохнул, прижимая блин к округлому животу. — Не смейтесь, я ведь леса никогда и не видел. Городской я. Бранше меня зовут. Заблудился.
— Я что, дурак? — грозно спросил Рэми, и Бранше подпрыгнул, вновь с ужасом покосившись на лук. — Заблудился он! В приграничье? Сюда чужих не пускают. Да тебя дозор бы уже давно пристрелил, или ты не знал?
— Что?
— Я спрашиваю: что ты ищешь в лесах моего архана? — начал терять терпение Рэми. — Сразу видно, не кассиец ты. Не разговаривают так кассийцы и не одеваются. Из Ларии ты, точно! Из-за предела! Сдать бы тебя дозорным, да сам не знаю, к чему с тобой вожусь.
— Выгнали меня из Ларии, — чуть не плача, ответил Бранше. — Я в столицу вашу шел. Родня там у меня. Предел близок, если я вернусь...
— Еще один оборотень? — насторожился Рэми, и руки сами подняли лук.
— Да не оборотень я! — вскричал Бранше. — Был бы оборотнем, в вашу Кассию и не сунулся! Дурак я, что ли?
— Не понимаю, — нахмурился Рэми. — Если не оборотень, радоваться должен. Разве нет?
— Нет, — пояснил Бранше. — Предел между нами давно поставили, вот вы и забыли. Забыли, кто мы на самом деле, как мы живем, чем дышим. А наши, кто сюда через предел продирался, вам рассказывать-то и не спешили.
— А ты хороший мальчик, — протянул Рэми. — Ты мне все расскажешь, правда?
— А и расскажу, — явно начинал злиться толстяк. — И нечего в меня целиться, и так все расскажу. И ешьте вы свою правду, на хлеб намазывайте, с вином мешайте — мне все равно. Все у нас оборотни, слышите! Все! Такие как вы — сытые, красивые, ухоженные — оборотни! А такие как я, кто до срока в зверя не превратился — те изгои. «Недомерками» нас величают. В лесах мы живем. От людей прячемся.
— От людей ли? — прошипел Рэми.
— От людей ли, от оборотней — то дело неважное, — сник вдруг Бранше. — Я как до посвящения в зверя не превратился, меня и выкинули. Как недомерка. Сказали, вернусь — убьют. У нас таких, как я, зверьем считают, на них даже охотятся. Если бы я остался... — Бранше сглотнул, — вот родители и вспомнили, что у нас в роду подобное случалось, давно, правда. Клан тогда недомерка пожалел, через предел переправил, а тот у вас в столице и пристроился. Хорошо зажил, весточку нам прислал, говорил, что детишки у него пошли. Может, и у меня пойдут...
Рэми усмехнулся, а толстяк продолжил:
— Поверьте мне, прошу! С ворами шел, те шкуры на ваш рынок тащили... недомерков.
— Дальше рассказывай, — оборвал его Рэми.