l'enfer [tom at the farm]

❛ В своем несчастье одному я рад,
Что ты – мой грех и ты – мой вечный ад. ❜

━━ Шекспир; сонет 141.

Октябрь. Кукурузное поле. Юноша с волосами цвета соломы бежит сквозь стройные ряды кукурузных стеблей и больно рассекает кожу на лице и руках о листья.

И это как если проглотить разом пару столовых ложек битого стекла. Как если до оголенного провода касаться так много раз, что ты перестанешь рефлекторно вздрагивать, когда тебя ударит током. Как если ненароком наступить на пчелиный улей и подставить разъяренному рою свое тело на растерзания; они будут жалить, пока ты не почувствуешь,
что конечности онемели и отнялись. Как если руку по локоть окунуть в кипящее масло фритюры и смотреть, как разъедает оно слои кожи, как алеет она и кукожиться, будто изюм. Как если банку спирта вылить на открытую рану и в порыве боли потом кусать кулак до крови, кричать в подушку, реветь безутешно.
Он так долго писал прочувствованную похоронную речь, заветные слова любви на салфетке дрожащей рукой с обгрызенными ногтями.
Растекающимися чернилами на рулоне туалетной бумаги. А потом мчался по шоссе сквозь бесконечные поля канадской провинции под les moulins de mon coeur.
По началу казалось, что слишком все затяжно, ненужно. Боль его началась медленно и тягуче, а под конец разогналась, слиплась в плотный ком и кольнула в сердце, оставляя после себя важные и нужные вопросы к самому себе.

Октябрь. Кукурузное поле. На сером небе собираются грозовые тучи. Юноша бежит сквозь острые стебли.

Это потому что он был слишком податливым, послушным, удобным. Преданным тому, кто руками своими содеял с душой и телом его нечто ужасное, оставил на нем с десяток шрамов и втоптал в грунт, а потом просто брезгливо потер подошвой о каменный выступ; тому, кто руками этими смог приласкать, те же раны сумел залечить, но снова и снова оставлял их по новой.
Франсис в буквальном смысле хочет выбить из Тома всю его идеалистическую и романтическую придурь: немудрено, что квебекские рэднеки не очень толерантны по отношению к возвышенным гомосексуальным личностям.

«Завтра утром в церкви — выдашь пару красивых слов. Потом соберешь манатки и уйдешь из нашей жизни, как и он.»

Но Том все равно видит. Видит, что за этой враждебностью скрывается то ли одиночество, то ли собственная подавляемая чувственность (читай — слабость).
Потому что потом они танцевали в пустом сарае под Gotham Project, а Франсис признался, что привязан к проклятой ферме жалостью к одинокой матери, да и вообще уже устал смотреть, как растет кукуруза; а еще он трепетно хранил красное бархатное платье, которое когда-то купил понравившейся девушке.

Ему нужно было бежать, но что он сделал вместо этого?
Прочувствовался.
Синяки на теле Тома — яркие, привлекающие внимание, такие бывают у жертв изнасилования или несчастных женщин, которых нещадно бьют пропойцы-мужья. Страшно смотреть, больно касаться — насыщенно фиолетовые, с оттенками глубокой синевы, местами переходят на бледно-желтый, мертвецкий желтый. Царапина прокладывает витиеватую дорожку от левого уголка губ вдоль щеки, и это тоже совсем не красиво. Ему хочется думать, что это просто плохой, надолго затянувшийся сон, что он может проснуться по одному лишь щипку, как если бы он был той самой Алисой Люьиса Кэролла. «Безумцы всех умнее», да только правда ли это? Он царапает свою кожу в кровь.
И ему правда хочется очнуться в холодном лихорадочном поту, но...

Октябрь. Кукурузное поле. Начинает накрапывать. Юноша с вьющимися волосами цвета колоса и отросшими черными корнями бежит сквозь колющиеся листья.

Как пить сироп от кашля, когда, на деле, никакого кашля у тебя нет — это ведь так иронично; в действительности горло дерет совсем не из-за простуды.
Длинные стебли кукурузы возвышаются над его маленькой, потерянной среди них фигурой, мозолят глаза и кричат о том, чтобы на них обратили внимание. Где-то поодаль, запутавшись в гуще листьев, слышится голос Франсиса. Может, Тому это только кажется, но он все равно пробирается мелкой дрожью.

Волосы липнут к лицу из-за дождя, в небе сверкает молния. Том бежит. За звоном, за этим белым шумом, точь-в-точь созвучным с глухим треском в эфире, помехами по радио, он слышит слова бармена:

«Тогда Франсис бросился на него. И двумя руками полностью разорвал ему рот. Прямо отсюда... и до самой шеи. От уха до шеи, да. Держись от него подальше, парень.»

— Том! Том! Где ты, Том?! Прости меня, слышишь?! Не уходи! Ты мне нужен, ублюдок!

Он почему-то начинает мотать головой, все бежит и бежит, пытается оттянуть рукава своего свитера, пропахшего потом и слезами, ниже, потому что терпеть порезы листьев все труднее и труднее.

Ад. Он вспоминает мужские руки, оглаживающие его лицо, щеки с едва ощутимой щетиной, как Франсис водил пальцами с шершавыми подушечками по его губам, вздернутому носу. «Скажи мне, когда остановиться». Ад. Он вспоминает, как Франсис прижимал его к холодному полу, где грязь и земля перемешались с повалившимися ветром стеблями кукурузы, так больно колющими его дрожащее от боли тело — кулаком о скулу, ногой по животу. Он тогда хрипел — «задушишь». А уже через каких-то там полчаса они вместе сидят в комнате для ожидания местной больницы, и когда называют имя Тома, Франсис сначала спрашивает: «Ты в порядке? Точно?»

Ад.

В какой-то момент он думает вот, что —
настоящий ад намного менее помпезный, чем на картине Босха — ни пыточных инструментов, ни чудовищ, ни пламени под ногами.
Если он выглядит как нечто безумное и сюрреалистичное, это успокаивает, и даже можно убедить себя, что ад — это какой-то другой, очень далекий и жестокий мир, а не одна из неотъемлемых составляющих повседневной реальности. Чтобы заставить человека страдать, можно обойтись и без пыточных инструментов; чтобы напугать, не нужны чудовища.

Ад — это когда ты пробираешься сквозь необъятное поле, пальцами хватаешься за сухую траву, отчаянно пытаешься добежать до проезжей части, хотя знаешь, что часть тебя – отдана другому и останется здесь, на этой богом забытой ферме; ад — когда под ногти забилась кровь, ты глотаешь пыль, волосы липнут к лицу; ад — каждое утро благодарить мадам Ланшан за безвкусный кофе без сахара и под натиском угнетателя-любовника врать о той-самой-шлюхе-Саре, якобы заядлой курильщице и поклоннице пасты; ад — когда чувствуешь себя обреченным теленком, уже родившимся мертвым.

Октябрь. Кукурузное поле. Оседает туман. Юноша с вьющимися волосами цвета соломы пробирается сквозь стройные ряды кукурузных стеблей, больно рассекая кожу на лице и на руках о листья, которые в октябре остры, как бритва. В последнее время вся его жизнь превратилась в бег мечтателя по кукурузному полю: воспоминания и действительность ранят без ножа. Но он видит выход к широкому шоссе сквозь длинные стебли. Скоро за окном будут маячить огоньки большого города, тянуться к горизонту магистрали, в колонках будет звучать Going to a Town Руфуса Уэйнрайта.
Мельница его сердца больше не будет так скрипеть.

Октябрь. Кукурузное поле. Юноша с волосами цвета соломы смотрит, как над ветряками пролетают птицы.

—

для -redbreast