LXXIX
Соломон затаил дыхание. Царица Савская осторожно открыла двери и уставилась на бассейн.
– Как интересно. – сказала она.
Присев на корточки, она постучала по прозрачному стеклу, покрывающему бассейн.
– Восхитительно! – сказала она. – Я гляжу, ты действительно изобретательный малый.
Она повернулась к Соломону и его свите.
– Вот оно что, – сказала она, – великий царь прислушивается к слухам. Опускается. До слухов.
Соломон открыл рот, чтобы говорить.
– Ладно, ладно, – отмахнулась царица, – не оправдывайся только. У тебя достаточно жён, чтобы перед ними оправдываться.
Она ухватилась за свои юбки и задрала платье до колен, открывая довольно стройные и почти не волосатые ноги с немного пухлыми коленками.
– Все видят? – Она повернулась. – Все как следует разглядели? Это ноги царицы. Видите, какие они?
Не опуская юбок, она снова повернулась к Соломону.
– Гляди внимательнее, царь. – она бросила юбки и поднесла руки к вырезу. – А теперь сюда. – Она указала на своё лицо. – А теперь внимательно смотри сюда. Ты больше никогда ничего этого не увидишь.
Махнув своим слугам, она величественно последовала в выходу. Возле мажордома она притормозила.
– «Соломон. Хитрее Одиссея». – прочитала она слоган на фуфайке замершего мажордома. И снова повернулась к Соломону. – Это не у меня, дорогой мой, ноги козлиные. – крикнула она. – Это ты сам козёл. Весь, целиком. Счастливо оставаться, о мудрейший из людей!