часть 5
– Почему тогда вы одеты мужчиной?
– А вы корсет носить пробовали? – Я обернулась к нему, прилепляя обратно усы с тем достоинством, на которое еще была способна. – Если бы пробовали, спрашивать такое вряд ли бы стали. В брюках ходить куда свободней.
Он уставился на меня так, будто у меня на лбу выросла третья рука. Я ответила суровым взглядом, и он слегка потряс головой, словно пытаясь ее проветрить.
– Я... приношу свои извинения, мисс.
На нас уже начали глазеть. Я тщетно пыталась высвободить руку, чувствуя, как внутри нарастает паника.
– Отпустите...
Но он только крепче вцепился в меня.
– Я вас чем-то обидел?
Напрочь потеряв терпение, я со всей силы дернулась прочь.
– Да ты мне копчик сломал, дурень, вот чем!
Вероятно, шассера потрясла моя грубость, потому что выпустил он меня так резко, будто я его укусила. А потом уставился на меня с неприязнью на грани отвращения.
– Я в жизни не слышал от дамы подобных выражений.
Ах да. Шассеры ведь праведники. Вероятно, он счел меня дьяволом.
И не то чтобы очень ошибся.
Я одарила его кокетливой улыбкой, пятясь и изо всех сил хлопая ресницами в попытке изобразить манеру Элис. Когда он не попытался снова меня задержать, дышать стало чуть легче.
– Значит, не с теми дамами ты водишься, шасс.
– Так, значит, вы куртизанка?
Я бы рассвирепела, услышав это, если бы только не знала нескольких весьма уважаемых и достойных куртизанок – не сказать, кстати, что в их число входила Элис. Чертова вымогательница. Я картинно вздохнула:
– Увы, но нет, и весь Шарлотт скорбит об этом.
У него на лице заиграли желваки.
– Как ваше имя?
Гром бурных аплодисментов избавил меня от необходимости отвечать. Королевская семья наконец свернула на нашу улицу. Шассер отвернулся лишь на секунду, но мне большего было и не нужно. Я скользнула за спины особенно восторженных девиц – они кричали имя принца так визгливо, что только собаки должны были бы слышать этот писк, – и исчезла прежде, чем шассер успел обернуться.
Однако со всех сторон на меня тут же обрушились людские локти, и я очень быстро поняла: я слишком мала, низкоросла и худа, чтобы пробиться через толпу. Во всяком случае без помощи ножа. Ответив на пару тычков тем же, я поискала глазами местечко повыше – переждать там процессию. Где-нибудь понеприметней.
Нашла.
Подпрыгнув, я ухватилась за подоконник старого песчаникового здания, пробралась по водосточной трубе и вскарабкалась на крышу.
Опершись локтями на парапет, я оглядела улицу, которая расстилалась внизу. Золотые флаги с гербом королевской семьи развевались у каждого порога, торговцы продавали еду на каждом углу. И хотя их жареный картофель, сосиски и сырные круассаны пахли очень ароматно, в городе все равно несло рыбой. Рыбой и дымом. Я сморщила нос. Такова уж одна из прелестей жизни в тоскливом сером городе.
Сам Шарлотт воплощал собой серость. Грязно-серые дома наседали друг на друга, как сардины в банке, а полуразваленные улицы тянулись мимо грязных серых рынков и серых гаваней, которые были еще грязней. Все вокруг окутывало вечное облако трубного дыма.
Эта серость была удушающей. Безжизненной. Скучной.
И все же есть в жизни вещи пострашнее скуки. И дым порой идет не только из труб.
Аплодисменты достигли апогея, когда семейство Лионов проезжало мимо дома, на крыше которого я сидела.
Король махал народу из своей позолоченной кареты, а его золотые кудри развевались на осеннем ветру. Его сын сидел рядом. Эти двое были совершенно друг на друга не похожи. Первый – светлоглаз и светлокож, а второй унаследовал от матери темные волосы, смуглую кожу и глаза с нависшими веками. Но вот улыбки их очень похожим образом сочились обаятельностью.
Даже с излишком, на мой вкус. Оба так и источали высокомерие.
Жена короля сидела позади них и смотрела волком. Я не могла ее винить – у меня и самой был бы такой взгляд, если бы любовниц у моего супруга скопилось больше, чем пальцев на ногах и руках. Впрочем, заводить супруга и связывать себя с кем-либо узами брака я все равно не собиралась, боже упаси.
Зрелище было малоинтересное, и я уже хотела отвернуться, как вдруг на улице что-то изменилось. Едва уловимое, как если бы ветер переменился на полпути. Почти неслышный гул эхом прокатился по мощеной дороге, и весь шум толпы – как и все запахи, вкусы и прикосновения – ушел в небытие. Мир застыл. Я отшатнулась назад, подальше от края крыши, и волоски у меня на шее встали дыбом. Я поняла, что будет дальше. Узнала то чувство, когда неведомая сила едва-едва касается кожи, узнала знакомый гул в ушах.
Колдовство.
А затем послышались крики.