23 часть
Я не знаю, сколько времени просидела на полу в той пустой квартире. Сначала было онемение, потом острая, режущая боль, которую сменила странная, леденящая пустота. Я перечитывала его письмо снова и снова, пока слова не потеряли смысл, превратившись в набор черных линий на бумаге. «Прости. За всё. Спасибо. Не вспоминай».
Я собрала конверт с деньгами, его ключи, письмо. Мои движения были механическими. Я вышла из квартиры, заперла дверь, села в машину. Но не завела ее. Просто сидела, глядя на руль, на который он, наверное, смотрел так же, принимая свое решение. Он продал машину. Избавился от последнего, что связывало его с прежней жизнью. С нашей жизнью.
Я вернулась в Малибу уже в сумерках. Гвен сидела на террасе с бокалом вина, наблюдая, как солнце тонет в океане. Она обернулась, увидела мое лицо, и все вопросы в ее глазах отпали сами собой.
— Он уехал, — сказала я голосом, который звучал чужим даже для меня.
— Я знала, что он либо сделает что-то очень глупое, либо очень правильное, — тихо ответила Гвен. — Похоже, он выбрал второе. Что оставил?
Я положила на стеклянный столик конверт и ключи. Письмо оставила у себя, в кармане джинсов, как талисман боли.
— Деньги. И письмо.
Гвен кивнула, не прикасаясь к конверту.
— Значит, он не просто сбежал. Он... закрыл счет. Насколько это возможно. — Она взглянула на меня. — А теперь твоя очередь, детка. Что будешь делать с его деньгами?
Я не знала. Деньги были последним, чего я хотела от него. Они пахли отчаянием, расплатой и окончательным прощанием.
— Отдам их семье, — наконец выдохнула я. — Альваресам. Пусть это пойдет на его реабилитацию. Это... это будет правильно.
— Возвышенно, — заметила Гвен, но без иронии. — А квартиру?
— Расторгну договор. Верну деньги. Твои деньги... я отдам, как только смогу.
— Не торопись, — махнула она рукой. — У меня к нему претензий нет. Он поступил... благородно, в рамках своих возможностей. Драма, однако, получилась первоклассная. Почти шекспировская. Два мажора, разбитые жизни, благородное изгнание... Жаль, ты не рассказала мне все это в Нью-Йорке, я бы спектакль поставила.
Ее слова, такие легкомысленные, почему-то не злили меня. Они снимали пафос с ситуации, показывали ее в каком-то другом, почти гротескном свете. Это помогало дышать.
Но вечером, когда я осталась одна в своей комнате, осталась только боль. Я не плакала. Я просто лежала и смотрела в темноту, чувствуя, как его уход оставляет во мне дыру, которую раньше заполняли злость, тревога, ответственность, это странное влечение. Теперь там была пустота. И тишина. Та самая тишина, которую он выбрал вместо меня.
На следующее утро Гвен объявила, что у нее заканчивается «арт-резиденция» в Малибу и пора возвращаться в Нью-Йорк.
— А я? — спросила я.
— Ты возвращаешься в свою жизнь, Эмили. Не в ту, что была до него. В новую. Ту, которую теперь тебе строить самой. Без Брайса-надзирателя, но и без Пэйтона-должника. Свободную и, черт побери, очень одинокую на первых порах. Но это и есть взросление, солнышко.
Она улетела через два дня, оставив мне на прощанье солидный чек — «не на аренду, а на старт чему-то новому. На курсы, на путешествие, на психоаналитика, на что захочешь».
И мудрый совет: «Перестань быть героиней чужой трагедии. Стань главной героиней своей собственной. Пусть пока без сценария».
Я вернулась домой. Брайс встретил меня молча. Он видел в моих глазах, что буря прошла. Осталось только выжженное поле.
— Гвен все рассказала, — сказал он наконец. — Про деньги. Про его уход. — Он помолчал. — Он поступил... достойно.
Это было самое большое признание, на которое был способен Брайс. И оно чего-то стоило.
— Да, — просто ответила я.
Жизнь начала медленно, с скрипом, возвращаться в колею. Я расторгла договор аренды, вернула деньги. Марта вздохнула с облегчением — видимо, ожидала худшего. Деньги Пэйтона я, как и обещала, анонимно перевела в фонд помощи семье Альвареса через их адвоката. Это был последний жест в той истории.
Я вернулась к своим друзьям.
Элайза обнимала меня, не задавая вопросов. Авани и другие девочки смотрели с осторожным любопытством, но видя мою закрытость, отступали. Школа... школа казалась теперь детской площадкой, на которой я случайно оставила часть себя. Я ходила на уроки, делала задания, но мое «королевство» потеряло всякий смысл. Бывшие соперники, вроде Пэйтона, исчезли. Осталась только рутина.
Через неделю родители вернулись. Их встреча была не драматичной, а усталой. Отец, суровый и разочарованный, провел со мной долгий, тягучий разговор о доверии, ответственности и репутации. Мать смотрела на меня с грустью и непониманием. Мой счет остался замороженным «до полного восстановления здравомыслия». Но они не стали устраивать новый домашний арест. Видимо, Гвен успела посеять в них зерно сомнения в эффективности осады.
Самым странным было то, чего я не чувствовала - облегчения. Я думала, когда все закончится, станет легче. Но не стало. Стало тихо. И в этой тишине я начала слышать себя. Не Эмили Холл, королеву школы, сестру Брайса, жертву аварии или спасительницу Пэйтона. А просто... Эмили. Девушку с синяками, которые почти сошли, и с шрамом внутри, который только начинал формироваться.
Однажды вечером, рыская в интернете от скуки, я наткнулась на сайт онлайн-курсов по ювелирному делу и работе с металлом. Что-то щелкнуло. Воспоминание о его ключах, холодных и тяжелых в моей руке. О металле, который он продал, чтобы заплатить по счетам. Я зарегистрировалась. На деньги от Гвен. Это было не бегство. Это было... строительство. Первый кирпичик в той новой жизни, где я была главной героиней.
Я даже не заметила, как начала выздоравливать. Не от травм — от него. Его призрак медленно отступал, превращаясь из болезненной раны в воспоминание. Горькое, сложное, навсегда вплетенное в меня, но больше не управляющее мной.
А потом, ровно через месяц после его отъезда, пришло письмо. Не электронное. Настоящее, бумажное, с почтовым штемпелем из маленького городка в Колорадо. Конверт был простым, на нем — мое имя и адрес, написанные тем же угловатым почерком. Сердце замерло, потом забилось с бешеной силой, сметая все только что выстроенное спокойствие.
Я долго смотрела на конверт, лежавший на серебряном подносе для почты, боясь прикоснуться. Это был голос из того мира, который он забрал с собой.
И он снова врывался в мой. Не для того, чтобы разрушить. А чтобы... что? Я не знала. Но я взяла конверт. Он был легким. Внутри всего один лист. И это было началом чего-то нового. Или продолжением того, что, как я думала, закончилось навсегда.