3). Я-это ты.
Стояла тишина, лишь слышны звуки разбивающегося стекла, но и они были редкостью. Бакстер Стокман ждал, пока его похвалят. Его самая любимая похвала — лакомство, которое он очень любил. Сейчас же ему приказали полностью изменить мутанта. Черепаха должна полностью слушаться Шреддера. Должна знать своё место, а главное — он должен убрать своих братьев.
План заключается в том, что бы на время заблокировать мысли мутанта. Превратить его в зверя, который жаждет крови. Хорошая идея, но есть одно «но» — черепаха пыталась сопротивляться.
Майки находился в какой-то круглой колбе, во рту находились толстые трубочки, что позволяли дышать в этой зелёной воде.
Он отчаянно бился руками о стекло, но это не помогало. Оно было прочным, разбить не получиться.
Стокман знал, что поступает нехорошо. Знал, что мутант такой же, как и он. Но у этого мутанта есть семья, есть будущее, а у него, такого отвратительного — нет. И от того, что сейчас не он мучается в этой колбе — чувствовалось несравнимое удовольствие.
Из колбы по трубкам поднимался оставшийся воздух. Ещё немного и Майки не сможет дышать своими лёгким, его заполнят вещества, что медленно изменяли нейронные связи в головном мозге.
Может сейчас и не видно, что он в сознании, но Микеланджело все чувствует. Не может видеть, не может говорить, зато прекрасно чувствует, что жить его воспоминаниям осталось всего ничего. Было такое ощущение, словно кто-то хочет пробраться в его мозг, хочет управлять им. Знал бы, как он прав…
В лабораторию вошёл мужчина. Он был настолько суров и одновременно ужасен, что его люди боялись лишний раз слово сказать. Шреддер. Человеческое сердце словно камень, тяжелый взгляд, как огонь, а поступки — хуже самых ужасных грехов. Он есть воплощение зла. Он — надежда большинства мутантов. И он же их предатель.
— Стокман, что ты можешь сказать мне по поводу нашего эксперимента? —раздался жутко жестокий голос. Мужчина смотрел свысока. Наверно, если сказать ему не то, что он желает услышать, то убьёт, не раздумывая.
— Господин, в-всё идёт к-как надо, —в своей привычной манере заговорил бывший учёный. Он был уверен в своём успехе. Впрочем, как всегда.
— Отлично, — довольно изрёк Шреддер.— Не терпится увидеть, так ли это на самом деле, — он уже собирался уходить, как оклик Стокмана остановил его. Рискованный шаг, но сегодня он слишком доволен, чтобы наказывать.
—Гос-сподин, я разве не заслуж-ж-живаю поощ-щ-щрения?
— Чего ты хочешь, жалкая муха?
— Господин, я бы х-хотел моего любимого батонч-ч-чика. Вы же знаете, как я его л-люблю, — Бакстер был уверен в своих словах, но всё же подрагивающие лапы выдавали его с потрохами.
Шреддер мысленно усмехнулся. Он любил чувствовать страх.
— Хорошо, лови.
— С-спасибо, Господ-д-дин.
* * *
В логове черепах тоже стояла тишина. Все уже смирились с мыслю о пропаже брата, и каждый самолично справлялся со своим страхом. Донни почти не выходил из лаборатории, он даже не ел толком. Его спасение — это чашечка уже порядком остывшего кофе. На его душе было неспокойно, мутант чувствовал, что грядёт что-то необычное, что-то ужасное. И он готовился. Гений очень сильно скучал по брату. В доме не хватало того тепла, что обычно бывало раньше. Теперь каждый из братьев понимает, что без Майки их дом — это что-то неполное, незавершённое. Но поздно.
Раф не выходил из своей комнаты. Он знал, что виноват, знал, что порою бывает жесток. Вот только и представить себе не мог, что его слова могут привести к такому. Парень не был готов. Он не хочет, что бы его семья разваливалась у него на глазах. Но не знал, что делать. Если бы Рафаэль знал, хотя бы предположил, где его брат — не раздумывая бросился бы спасать. Как сильно он сейчас хотел вернуть всё назад…
Лео медитировал. Увы, даже это не помогало. Он постоянно отвлекался на брата. Старшему это уже порядком надоело. Хотелось, чтобы все было, как раньше. Чтобы его братья всё также дурачились, ссорились, мирились. И были вместе. Каждый день, каждый миг.
Но сильнее всех страдал Сплинтер. Он не показывал этого: хотел, чтобы его сыновья не теряли веру. Только сам уже не надеялся. Сенсей знал, что его сын вернулся бы через несколько дней или ещё раньше. Если это не так, значит с ним что-то случилось. И он очень надеялся, что это «что-то» — не Шреддер…
— Прости меня, Майки. Я не хотел этого, прости! — орал отчаянно Раф, снова срывая свой гнев на боксёрской груше. Братья видели, каково ему, да не подходили — знали, что сейчас с ним лучше не говорить. Пусть остынет, а после они попробуют снова. Затем ещё раз. До тех пор, пока их брат снова не будет рядом.
* * *
Майки стоял на крыше огромного двадцатиэтажного здания и ликовал. Он хотел чьей-то смерти, хотел мести и крови. Его одолевала жажда. И сейчас он намерен полностью утолить свою нужду. Как жаль, что его Господин не разрешил охоту на черепах. А так хотелось.
Его руки сжались в кулак. Наконец-то они ответят за всё то, что сотворили с ним.
— Вы поплатитесь за то, что сделали меня монстром! — заорало это существо, бегая по крышам. Нет, это уже не тот Майки, что был раньше. Это нечто иное. В прежнем младшем не было столько злобы. А теперь он готов рвать и метать похуже Рафаэля.
Он помнит, кто он, откуда он и почему он такой. Его Господин Шреддер сказал, что он—его правая рука, верная слуга и хороший приятель. Он спас Микеланджело от лап злых существ, что убили его семью. И раз Господин говорит, значит это правда. И сейчас он с замиранием сердца ждёт встречи с Мутантами, некогда названными братьями. Внутренний голос постоянно говорит ему, что он на правильном пути, и он слушает. Ведь внутренний голос не может врать. Или может?