ПЛОХИШ | 18+

               ━━━━➳༻❀✿❀༺➳━━━━

В воздухе висел густой, перегруженный коктейль ароматов: терпкий парфюм, пот, сладковатый дымок травки и что-то еще, металлическое и тревожное — запах ночи на излете. Я смахнула с щек липкую влагу, встала, поправила мятое платье и двинулась прочь от той женщины, что предлагала помощь. Я бы не приняла от нее даже стакан воды, стоя на краю могилы. Гордость была последним, что у меня оставалось.

В груди зияла пустота — черная дыра, способная поглотить все светлые воспоминания, лишь бы заполнить эту гниющую изнутри рану. Она отравляла меня. Делала глухой к настоящему, слепой к будущему, заставляя жить в бесконечном прокручивании прошлого. Я горько усмехнулась, проводя языком по губам, на которых прилип привкус дешевого джина и стыда. Как низко ты пала, Дженни. Хейден был прав. Я не стоила и ломаного гроша. Не то что прощения.

— Птаха?

Его голос я узнала бы из тысячи. Сколь бы густым ни был туман в голове. Данте. Рекс Данте. Ирония судьбы была беспощадна.

Я медленно повернулась. В глубине прохода, в тени пожарного выхода, стояла высокая, чуть ссутулившаяся фигура. Светлая футболка, темные джинсы, потертая косуха. Белые «Джорданы» казались призрачными в полумраке. Когда он вышел из тени, мой взгляд начал жадно скользить по нему, выхватывая детали: новые татуировки, темнеющие под тканью, черные туннели в ушах, пирсинг-колечко в левой ноздре, блеснувшее в отблеске неона. Его лицо... Надпись, идущая от виска над правой бровью, казалась теперь не дерзким вызовом, а шрамом.

— Данте, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал состояние полного развала. Но где-то в глубине, под грудой обломков, что-то дрогнуло от радости — он был здесь, живой, настоящий. — Привет.

Я растянула губы в натянутую улыбку. Он двинулся ко мне, походка была неровной, пьяной. На его губах расползлась знакомая, хищная ухмылка. И когда он оказался рядом, я поняла — он не просто пьян. Он был где-то на грани, от него веяло отчаянием, залитым алкоголем. Но пах он при этом божественно — кожей, мылом и чем-то неуловимо-мужским.

— Как оно? — усмехнулся он, и я инстинктивно подставила плечо, когда он пошатнулся.

— Все отлично, здоровяк. А у тебя? — Я окинула взглядом темный проход. С кем он тут? С Хейденом? Мысль заставила сжаться. Я не могла встретиться с Хейденом сейчас. Не так. Не здесь.

— У меня тоже все отлично, Джен-Джен.

Сердце сделало в груди нелепый, болезненный кульбит. Это прозвище... Оно было родом из другой жизни. Из кухни отцовского дома, где папа дразнил меня, а я делала вид, что злюсь. От этих воспоминаний в животе разлилось теплое, щемящее чувство тоски по дому. По тому времени, когда я еще не умела так больно ломать все вокруг.

Отец и мать... Добрые, простые люди, которые верили в лучшее. Мысль о них пронзила сознание, как луч света в подвале. Нужно прожить эту жизнь без сожалений. А для этого... для этого нужно расставить все точки. Имена в моем списке горели огненными буквами: Елена. Дензел...

— Куда тебя вести, здоровяк? — спросила я, взваливая его тяжелую руку на свои плечи.

Он что-то пробормотал, его веки слипались. И в этом бормотании, в том, как он инстинктивно озирался, почудилось не просто опьянение, а бегство. Отчаяние.

— Данте, где твои друзья?

— Нет! — он рванулся, внезапно протрезвев на секунду, взгляд стал диким. — Нельзя к ним. Нельзя.

— Ладно, — сдалась я. — Но куда же мне тебя деть?

Он наклонился, и его губы почти коснулись моего уха. Дыхание было горячим и спиртным.
— К тебе. Если можно.

Доверие, пробившееся сквозь его пьяный туман, ударило в самое сердце. Тепло внутри разрослось, затмив осторожность. А какая уж там осторожность, когда рациональная часть сознания давно отключилась под влиянием коктейля из горя, алкоголя и ночи.

Вытащить его на улицу, пробиться сквозь толпу и охрану, втиснуть в такси — все это слилось в один долгий, изматывающий кошмар. Ночь была холодной, по-настоящему зимней, и ветер пробирался под тонкое платье, заставляя меня ежиться. Данте на заднем сиденье отключился, его голова беспомощно болталась.

Всю ночь я провела, как сиделка в сумасшедшем доме. Держала его над унитазом, пока он извергал из себя остатки вечера, потом помогла снять пропахшую одежду и уложила в свою постель. Сама же, после быстрого душа, нерешительно прилегла с краю, держа наготове полотенце и воду.

Под утро он заворочался. Сквозь сон проступали слова, обрывки фраз, выкрикиваемые с такой болью, что у меня сжималось сердце.
— Эдди... Прости, пожалуйста... Эдди, это моя вина... Я не хотел...

Имя «Эдди» въелось в сознание, обрастая вопросами. Кто этот человек? Что случилось? Что за тяжесть так гнетет этого всегда насмешливого, непробиваемого Данте?

Утром я проснулась с необъяснимым чувством... легкости. Как будто, выхаживая его, я сама получила дозу какого-то противоядия от собственного отчаяния.

Данте пришел в себя только после полудня. Его свежевыглаженная одежда — спасибо службе отеля — висела в шкафу, а на столе дымился завтрак. Он вышел из ванной в халате, мокрый, помятый, с красными прожилками в глазах, но живой.

— Надеюсь, я не приставал к тебе вчера, — его голос был низким и хриплым от похмелья.
Он сел, скептически оглядывая яичницу и тосты.

— Что, не нравится? — я не могла сдержать улыбки, наблюдая, как он морщится.
— Да нет... Просто не уверен, что мой желудок это оценит.

Я кивнула, допивая сок.
— Неудивительно. Вчера ты едва стоял. И наотрез отказался идти к друзьям.

В его присутствии снова ожила та детская неловкость — он был красив, опасен и так близок. Но Данте не из тех, кто играет на чужих слабостях. Он лишь смотрел на меня с тихим, изумленным недоумением.

— И ты привезла меня сюда, — констатировал он, кивая, будто отвечая на свои собственные мысли. — Я был... адекватен?
Я позволила себе коротко рассмеяться.
— Абсолютно похож на человека, который отлично провел вечер. Потом блевал. Потом отрубился.

— Черт, — он сокрушенно провел рукой по лицу. — Я идиот. Полный идиот. И теперь ты точно не захочешь со мной спать.
Его шутка повисла в воздухе. Я сделала вид, что не расслышала.

— Зная, что между тобой и Броком... я удивлен, что ты не сдала меня охране или просто не оставила в коридоре.
— Я не могла. Ты же просил...

Когда он уходил, то обернулся в дверном проеме. Его взгляд был долгим, изучающим, будто он искал подвох, скрытую камеру, второе дно. Не найдя ничего, он тихо усмехнулся себе под нос, покачал головой.
— До встречи, Джен-Джен.
— Пока, Данте. И... с Рождеством.

Тепло, зажженное его доверием и этим старым прозвищем, осталось со мной. Я не стала лезть с расспросами об Эдди. У каждого свои демоны. Мои были и так достаточно огромны.

Позже, уже почти собравшись, я машинально взяла телефон и набрала в поиске Хейдена. Не ожидая ничего. Он редко выставлял жизнь напоказ.

И обомлела.

Его страница была заполнена фотографиями. Но не его, и не новых девушек. На меня с экрана смотрел Риччи. Мой, наш, огромный кане-корсо. Выросший, мощный, с умными, преданными глазами. На его толстой шее красовался ошейник — сначала цепочка с моей старой подвеской, а на более поздних снимках — кожаный, с шипами.

Боль в груди разверзлась с новой силой. Я скучала по этому псу дико, по-животному. Пролистала все фото: Риччи на пробежке в Лос-Анджелесе, Риччи у океана, Риччи, счастливый, с высунутым языком, на фоне знакомых улиц. Хейден водил его по нашему старому маршруту. Тот самому.

Меня потянуло туда магнитом. Глупая, безнадежная надежда. Хейден не хотел меня видеть. Но я уже не могла думать ни о чем другом.

Вечер с родителями в дорогом ресторане прошел в тумане вежливой лжи. Папа шутил, мама смеялась, звучала рождественская музыка. А я изображала счастливую дочь, чувствуя себя самой большой обманщицей на свете.

— Дженни, с тобой все в порядке? — спросил отец, и его взгляд, полный заботы, пронзил меня насквозь.
— Да, папочка, я просто...

И в этот момент я увидела его. Прямо за спиной отца. Хейден. В серо-голубом костюме, с розовой рубашкой, застывший, как изваяние. Наши взгляды встретились — вспышка, удар тока. Он исчез так же мгновенно, как появился, растворившись среди зеркал и полумрака зала.

Остаток вечера я провела как на раскаленных углях. Мысли путались, тело было напряжено до дрожи. Когда родители уехали, я осталась стоять у входа, глотая ледяной воздух, не зная, что делать дальше.

И тогда произошло чудо. Мурашки побежали по коже еще до того, как я услышала его голос. Низкий, знакомый до боли.

— Ты осталась одна. Не уехала с родителями.

Я боялась обернуться. Боялась, что он окажется миражом.
— Да, — выдавила я и, набравшись духа, резко повернулась.

Он стоял совсем близко. Все так же невероятный. Уголки его губ дрогнули. Я боролась с улыбкой, не желая выдавать, как он все еще властен надо мной.
— Привет.
— Привет.

Его тон был... теплым. Не ледяным. Не враждебным. И от этого все внутри начало плавиться.

— У тебя встреча? Или... может, тебя подвезти?

Я не ослышалась. После всего. После ненависти, предательства, боли. Он предлагал подвезти. И я, зная, что это безумие, что меня осудят даже тени на стене, кивнула.

Мы ехали молча. В салоне его машины лилась медленная, грустная романтическая песня. Он не спрашивал адрес. Я не спрашивала, куда. Доверие было хрупким, как тонкий лед, и слова могли его разрушить.

Машина остановилась у элегантного высотного здания. Его пентхаус. Он обернулся.
— Поднимешься?
Я снова кивнула, словно потеряв дар речи.

В лифте, в прихожей, в гостиной — везде царила тишина, нарушаемая лишь биением моего сердца. Он снял пиджак, подошел. Его взгляд был нечитаемым. Он взял мое пальто, сумочку, а потом — мою руку. И повел. Не насильно. Он давал выбор с каждым шагом. И с каждым шагом я выбирала его.

В спальне, в полумраке, я нашла в себе голос.
— Включишь ту песню? Что в машине?
Он на секунду замер, потом тихо усмехнулся и выполнил просьбу. Мелодия полилась из скрытых динамиков, окутывая комнату.

А потом его губы нашли мои. Это был не поцелуй примирения. Это было землетрясение. Голод, злость, тоска, желание — все смешалось в одном яростном, всепоглощающем огне. Я стонала, цепляясь за него, когда он срывал с меня платье, когда его руки и губы исследовали кожу, оставляя следы-воспоминания.

— Нежнее, — прошептала я в короткой передышке, и он замедлился, его прикосновения стали исследующими, почти нежными, прежде чем снова перейти в страстную, всесокрушающую бурю.

Мы лежали потом в темноте, в переплетении тел. Моя голова покоилась на его груди, где под кожей билось сердце — учащенно, как и мое. Его пальцы медленно выводили узоры на моей спине. Это была хрупкая, невозможная идиллия. Сказка, в которую я боялась верить, потому что сказкам свойственно заканчиваться. Я молчала, боясь словом разрушить этот хрустальный миг. Пусть говорит музыка. Пусть говорят наши тела.

Утром я проснулась раньше него. Открыла глаза, чтобы убедиться: он здесь. Реальный. Хейден спал, и на его обычно напряженном лице было редкое выражение покоя. По всему моему телу разливалась приятная, глубокая ломота — свидетельство ночи, которая была грубой, жадной, щедрой и в какой-то момент — отчаянно нежной.

— Я чувствую, как ты на меня смотришь, — произнес он, не открывая глаз, и я вздрогнула. Он засмеялся, низко и бархатисто.
Не открывая глаз, он потянул меня к себе, обнял, прижал губы к моему лбу.
— О чем думаешь в своей красивой голове?

Я не могла ответить. Я тонула в этом, боясь, что это сон.

— Дай угадаю, — продолжал он. — «Почему он так мил?» «Что это значит?» «Почему не требует расплаты?» Я прав?
Я промолчала, затаив дыхание.

— Лисёнок, — сказал он, и это новое прозвище прозвучало странно, почти ласково. Он открыл глаза. В его взгляде была усталость, сложность и что-то еще, что я боялась определить как надежду. — Ты хитрая. Поэтому не «Бэмби». Отныне — «лисёнок».

«Бэмби» нравилось мне больше — оно было из времени невинности. Но «лисёнок»... Оно признавало мою сложность. Мою вину. И, возможно, мое право на нее.

— Ты ведь хотел сказать что-то другое, прежде чем давать прозвища, — осторожно напомнила я.

Он сел на кровати, и мне пришлось последовать его примеру, с неохотой отрываясь от его тепла.
— Хотел сказать... с Рождеством. И что... я готов попробовать. Выслушать тебя. Весь твой рассказ. От начала и до конца.

Он передумал. Я знала. Первая фраза, которая пришла ему в голову, была другой. Более жестокой. Окончательной.

— Ты ведь не это собирался сказать, — прошептала я.
— А что, по-твоему?
— ...

Молчание. Игра взглядов.

— Ты точно хотел дать нам шанс?

Он странно усмехнулся, отводя взгляд. Не подтвердил. Но и не стал спорить. Он встал и направился в ванную, оставив меня одну в его постели, в его мире, с бешено колотящимся сердцем. Я ждала, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо. Он готов слушать. Это было больше, чем я могла надеяться. Это была щель в стене, тонкий луч света в моей темноте.

Продолжение следует... в других частях цикла/серии.
________________

Дорогие поклонники данной работы, простите меня грешную, что затянула с данной историей. Но всему имеются причины.
Как я писала ранее на стене — в прошлом году я перенесла Covid - 19, в этом году тоже один из его штаммов. Это повлияло на мою память. Я не жалуюсь. Просто хочу попросить у вас понимания, и, если (а так наверняка, и будет) найдёте несостыковки, указывайте мне на них. Желательно вежливо. Иначе, получите в ответ тот же тон, что следует и от вас. 😉

С 💜 и ув. Ваша Камеллия.🍂🌼