Книжный мир

Солнце закатилось за далекие Грикваландские горы, оставив на западе редкие всполохи вечерней зари, которые постепенно гасли, из багровых становясь темно — розовыми, а затем сливаясь с серым цветом горного кряжа. Лиловая дымка лежала над вельдом — так здесь называют полупустыню, — над лощинами и неглубокими оврагами. Река Вааль, в сгущавшихся сумерках похожая на серебристую змею, извивалась по долинам и ущельям, пока не пропадала в тумане за горизонтом. Вдоль ее берегов тут и там тускло мигали желтоватые огоньки, похожие на светлячков, нанизанных на блестящую нить, — то были небольшие селения и городки, приютившиеся у русла великой южноафриканской голубой дороги.

Но как здесь оказались все эти поселения? И главное — почему? К северу лежат почти непроходимые джунгли Бечуаналенда, где тамошние первобытные аборигены ведут древнюю, как мир, войну за выживание с дикими зверями. К югу простираются пустынные, выжженные солнцем земли, где почти нет воды, а сухой чахлой травы еле — еле хватает для выпаса немногочисленных отар худосочных овец. На востоке и на западе все еще обитают кафрские племена, медленно, с затаенной злостью отступающие под натиском цивилизации. Почему же тогда люди, живущие в долине Вааля, готовы рисковать жизнью и своим скудным имуществом? Ответ известен еще со времен сотворения мира. Их привела сюда жажда богатства. Каждый из тысяч поселившихся здесь надеется, что когда-нибудь один — единственный удар киркой сделает его богачом и он с триумфом отправится на родину, где по праву займет место среди имущего сословия. В их светящихся надеждой глазах все эти ветхие и убогие хижины и лачуги представляют собой врата, ведущие к почестям, богатству, славе и положению в обществе — всему тому, что возвысит их над обычными людьми. Ибо в этой бесплодной долине, под спекшейся от жары глиной и галечником таится то, что может сделать жаждущего власти настоящим монархом, мечтающую стать очаровательной — непревзойденной красавицей; то, что радует алчную душу и ласкает привередливый взор. Как Калифорния прославилась золотом, а Невада — серебром, так и эти выжженные солнцем пустоши на юге Африки стали местом, где на сияющем троне восседает самое драгоценное по людским меркам творение природы — его величество алмаз.

Кто сможет сказать, в результате какого геологического катаклизма здесь оказались эти сверкающие кусочки углерода, разбросанные среди гнейса, полевого шпата и других своих более скромных кристаллических собратьев? Бедный бур, обитатель здешних мест, едущий в запряженном волами фургоне, вдруг замечает, как его дети играют с каким-то блестящим камешком. Пораженный его видом, он везет его в Наталь, где этот самый камешек оценивается и оказывается алмазом чистейшей воды. Новость эта мгновенно облетает весь мир. Забытая Богом и людьми долина с полной серьезностью объявляется чуть ли не сокровищницей Синдбада, где несметные богатства лежат прямо под ногами, стоит лишь наклониться. Со всех уголков земного шара, по суше и морем, пешком и верхом, на легких повозках и в тяжелых фургонах сюда устремляются охотники за алмазами. Ни здешние дикие племена, ни свирепые хищники — ничто не может их остановить. Поселения старателей растут, как грибы после дождя, повсюду устраиваются штреки и разрезы, богатства силой отбираются у природы и теперь служат безудержному в своей алчности человеку.

Но там, где деньги решают все, неизбежно появляется то, что эти деньги обслуживает, и то, где деньги можно потратить. В самом сердце дикой Африки небольшая лавочка постепенно превращается в некое подобие универмага, маленький кабачок со временем становится гостиницей. Появляются и другие необходимые атрибуты цивилизации — банк, полицейский участок и церковь. Так что к моменту описываемых мной событий деревушка у рудника Дю Туатспан успела разрастись в богатый город Кимберли, в то время как все остальные поселки, раскинувшиеся вдоль реки Вааль почти на сто километров, также начали укрупняться и процветать, как и подобает району, чей годовой доход составляет более миллиона фунтов стерлингов. Предметы роскоши стоили очень дорого, но они были доступны толстым кошелькам. На улицах изредка попадались люди в сюртуках, фетровых шляпах и даже цилиндрах. Время от времени неотесанные обитатели здешних мест преступали закон, споря при помощи револьверов и подкрепляя свои доводы ударами ножей, однако, несмотря на нечасто возникавшие перестрелки и поножовщину, такие заведения, как «Пениель», «Зимний приют», «Синий пиджак» и «Хеврон» слыли местами относительно безопасными. Постоянная тяжелая работа не способствовала мотовству. Удачливый старатель мог изредка «загулять» и кутить ночь напролет; наутро его находили где-нибудь на обочине мертвецки пьяным, однако его ждал тяжкий труд на участке, так что он просто — напросто не мог позволить себе часто напиваться. Пороки почти всегда становятся следствием праздности, а здесь все занимались делом.

Алмазные копи Кимберли: Прорисовка старинной фотографииВ паре километров от большого лагеря старателей, разбитого сразу за «Зимним приютом», находится небольшое узкое ущелье, скорее овраг, под названием «Штрек Боксмана», представляющий собой расщелину в скале, по дну которой бежит ручеек. Это место неоднократно разведывали, даже сделали несколько пробных разрезов, но безрезультатно, так что в конце концов штрек забросили как пустой и бесполезный. Однако случилось так, что в 1872 году двое англичан, обнаружив, что все остальные участки заняты, построили здесь небольшую хижину и, в конце концов, добились успеха — то ли благодаря упорному труду, то ли простому везению. Как бы то ни было, все их усилия оказались вознаграждены. Через пару лет работы им удалось напасть на россыпь, и они смогли нанять двух кафров — чернорабочих. Оба англичанина отличались упорством, трудолюбием, крайней умеренностью в своих привычках и верностью друг другу. Они привыкли работать от зари до зари шесть дней в неделю. Однажды вечером они, как всегда, работали в разрезе, копая и промывая породу, пока не стало темнеть. Старший, Билл Стюарт, неохотно вылез наружу и протянул сильную руку своему напарнику, помогая тому выбраться наверх.

— Я тебе так скажу, Билл, — начал тот, что помоложе, стройный блондин, — если мы хотим углубить разрез, нам понадобятся веревка и лебедка. Для великанов вроде тебя и так сойдет, но мне придется несладко, если я попытаюсь выбраться в одиночку.

— Скажем Помпею, чтобы вырубил ступени, — ответил Стюарт. — Что до глубины, то видишь вон ту трещину в скале? — Он показал лопатой на глубокий зигзагообразный разлом, проходящий по противоположной стороне участка. — Вот там-то и впрямь глубоко.

Думаю я, что достает она почти до центра Земли, а то и до доброй старой Англии. На марках здорово бы сэкономили, если б туда письма бросали, а?

— Да уж, и то правда, — согласился его напарник. — Когда ты поехал в Кимберли, я привязал к пивной бутылке всю бечевку, что у нас есть, а это метров с двести будет, и опустил вниз, но до дна так и не достал.

— Я бы сейчас с удовольствием использовал пивную бутылку по прямому назначению, безо всякой там бечевки. В горле как наждаком скребет, — произнес Билл, взваливая инструменты на плечо. — Выработка у тебя, Хедли?

— Все здесь.

— Тогда пошли, дома разберем, что к чему.

«Дом» представлял собой деревянную хижину прямоугольного сечения, построенную Стюартом, больше известным среди старателей как Большой Билл, исходя из его совершенно новаторских архитектурных предпочтений. Он обладал спокойным, несколько флегматичным нравом, но тотчас же преображался и становился вызывающим и даже дерзким, когда дело доходило до того, что кто-то брался советовать кое-что подправить или подновить на «Вилле Азалия», как гордо и высокопарно Билл называл свое Я творение. Было совершенно бесполезно указывать на очевидные изъяны или обсуждать их, поскольку Стюарт в ту же секунду принимался с жаром доказывать, что все задумано и исполнено в полном соответствии с его великим и оригинальным инженерным замыслом.

— Стены кривоваты? — вопрошал он. — Ну да, это вам не безликие квадратные чушки, отесанные машиной, что стоят на грош пятаков. Это авторский проект, сэр, со своим неповторимым стилем. Щели, говорите? Именно так, сэр, мне даже нравится. Они обеспечивают хорошую вентиляцию, а над этим ломают головы лучшие архитекторы. Я проделал их со специальным расчетом. Ах, дыры в крыше? Зато всегда знаешь, когда идет дождь, и не надо на улицу выходить, чтобы в этом убедиться. Кроме того, это удобно, когда очаг вдруг задымит. Мы бы тут давно задохнулись, если б я не оставил отверстия в крыше.

Так Билл обычно отвечал случайному любопытному знакомому, но если его подшучивания и подтрунивания заходили слишком далеко, в больших голубых глазах Стюарта загорался недобрый огонек.

— Этот дом, сэр — заявлял он — вполне устраивает моего друга и компаньона Хедли Дина. Он человек благородных кровей, так что, по — моему, он должен устраивать и вас!

При подобном переходе на личности знакомец, если был не дурак, переводил разговор на цену на камни или на очередные действия и промахи кейптаунского правительства.

Двое друзей — компаньонов, сидевшие по обе стороны ярко горящего очага, представляли собой почти полную противоположность друг другу. В Хедли Дине, с его аккуратно подстриженными курчавыми волосами и бородой, живыми блестящими глазами и несколько нервными, импульсивными движениями, было что-то кельтское, причем не только во внешности, но и в характере. Энергичный, активный, находящийся в постоянном движении, он производил впечатление человека, который непременно должен добиться успеха, пусть даже и не совсем честными методами и средствами. Большой Билл с его пышной пшеничного цвета бородой и открытым, чисто англосаксонским лицом, наоборот, обладал спокойным, несколько флегматичным и добродушно — веселым нравом. По характеру он был куда сильнее и тверже своего напарника, но сильно уступал ему по внутреннему содержанию, интеллекту и твердости характера, когда дело касалось принятия не очень важных и сиюминутных решений. Полная готовность Билла согласиться с мнением компаньона и уступить ему смотрелась несколько комично, принимая во внимание их столь разительную разницу в силе и вообще в «весовых категориях».

— Ну, и сколько мы сегодня насобирали? — спросил Стюарт, вытягивая поближе к огню ноги в заляпанных грязью башмаках.

— Не очень то много, — ответил Дин, потягивая чай из жестяной кружки и глядя на небольшую плоскую коробочку с их сегодняшним «уловом». — Там четырнадцать разных камней, но ни один из них не стоит больше нескольких шиллингов. Если мы выручим за все около трех фунтов — считай, что нам повезло.

Билл Стюарт присвистнул.

— Да наши рабочие расходы — почти два фунта в день! — взорвался он. — Так мы никогда не разбогатеем!

Хедли Дин снял с полки плоский жестяной ящичек, открыл его, а затем поставил на стол. Там имелось несколько отделений, наполовину заполненных алмазами, разделенными, в свою очередь, на различные категории.

— Вот эти три — нечистой воды, — сказал он. — Теперь у нас таких камней сто восемнадцать штук.

— Лучше всего — продать их все скопом, — предложил Билл Стюарт, разжигая трубку угольком, вынутым из огня.

— Лучше всего — не делать ничего подобного! — оборвал его напарник. — С тем же успехом можно их раздать просто так. Сейчас цены на рынке — ниже некуда!

— Тогда придержим их до поры до времени, — согласился Билл, философски попыхивая трубкой.

— Именно что. Вот двойниковые камни. Так, ничего особенного. Четыре с трещинами и два дымчатых. Из всех — лишь один чистой воды, да и то такой маленький, что не стоит почти ничего. И все же мы постоянно слышим о тех, которым вдруг ни с того ни с сего фантастически везет. Вот хотя бы тот парень из Мерфи, что накопал камушек аж на двадцать тысяч. Причем на участке, где до него четверо разорились в пух и прах. Почему нам-то не улыбается удача? Почему мы день и ночь вкалываем как проклятые, а лучшие годы знай себе уходят? Ты можешь тут сидеть, курить и делать вид, что все наши желания исполняются по мановению руки.

Он с громким лязгом захлопнул ящичек и бухнул его обратно на полку.

— Вот что я тебе скажу, дружище — неторопливо начал Большой Билл — По правде говоря, мы работаем так, что грех жаловаться. Даже если мы особо не богатеем, то и не прогораем, ведь верно? Мы платим нашим кафрам, вносим за разрешение на работу и уже отложили несколько сотен. В долине полным — полно разорившихся вчистую, которые бы с превеликим удовольствием поменялись бы с нами местами. Если мы сумеем более — менее продержаться, мы обязательно нападем на жилу. Просто надо не вешать носа и терпеливо ждать.

— А уж как дождемся — то-то радости будет! Вот представим хотя бы на минуту, что нам попался настоящий чистой воды камень карат этак на сто. Ты получишь десять тысяч, и я столько же. Вот как ты распорядишься своей долей, а?— Что-то мы слишком долго ждем! — раздраженно парировал Хедли.

— Как распоряжусь? — задумался Дин, обхватив руками колено и мечтательно глядя на огонь. — Что я сделаю в первую очередь? Я верну себе прежнее положение в свете, я снова стану джентльменом. Я навсегда смою трудовую грязь со своих рук. Разве не надежда на все это заставляет меня копаться, словно крот, в этом мерзком песке или день ото дня стоять в штреке по колено в жидком месиве? Я вернусь к своей прежней жизни в светском обществе.

— Да... Так то оно так, — печально отозвался Билл. — Знаешь, мы с тобой за это время крепко сдружились и навидались всякого. Но если нам повезет, ты нацепишь фасонистую шляпу, крахмальную рубаху и без труда вольешься в изысканное общество, которое, возможно, с радостью примет тебя, но станет косо смотреть на твоего компаньона. Ты сделаешься сэр Эдуард такой-то, милорд сякой то — и прощай старина Билл Стюарт.

— Не говори глупостей, приятель, — вспыхнул Хедли Дин, — удача никогда не изменит меня. Мы работали вместе и вместе пойдем по жизни, если нам повезет. Вот тебе моя рука. А ты, что ты сделаешь со своей долей, если нам улыбнется Фортуна?

— Построю дом, — без колебаний отозвался его напарник. — Огромный такой домище, и за всем буду следить лично. Стоять он будет в уютном местечке в самой лучшей части доброй старой Англии, где повсюду имения высшей знати. Построю я его точь — в — точь как загородные виллы каких-нибудь там герцогов или графов — большой и просторный с полусотней флагштоков на крыше, и на каждом из них будет реять «Юнион Джек». Никакого тебе серого камня, только светлый кирпич, балконы, увитые плющом стены, а вокруг вековые дубы. В главном зале будет красоваться огромное фамильное древо. Словом, все по высшему разряду.

Дин вяло рассмеялся, слушая рассказ пожилого старателя о том, каким он представляет себе дом своей мечты.

— Н — да... Нечто среднее между замком и частным сумасшедшим домом, — язвительно протянул он. — Однако боюсь, что в ближайшем будущем тебе не представится случая воплотить свои мечты в жизнь. Кстати, ты не видел мою трубку?

— Видел. Она лежит на участке, там, где мы закончили работу.

— Странно, что-то я не припомню, чтобы курил ее сегодня. Пожалуй, мне придется спуститься за ней, если ты туда нынче больше не пойдешь.

— Сегодня я из «Азалии» никуда, — твердо заявил Стюарт.

Хедли удивленно посмотрел на него, поскольку его добродушный напарник редко когда отказывался выполнить какие-нибудь мелкие поручения.

— Ну ладно, тогда пойду сам, — несколько обиженно сказал он и вскоре скрылся в темноте.

Оставшись один, его старший напарник встал и начал ходить из угла в угол, тихо посмеиваясь и потирая от удовольствия свои огромные ладони. Он так развеселился, что в конце концов с большим трудом заставил себя успокоиться и прислонился к дверному косяку. Услышав звук шагов, возвещавший о возвращении Дина, он снова придал лицу суровое выражение и уселся на стул у огня.

— Билл! — вскричал Хедли, влетая в дом с бледным от возбуждения лицом. — Билл!

— Ну, что там еще?

— Пошли-ка живо в разрез, Билл! Да оставь ты свою шляпу, пойдем быстрей! Давай, давай! — теребил он напарника за рукав нервно дрожавшими пальцами.

— Да что стряслось-то?

— Ничего не спрашивай, просто идем!

Словно в лихорадке Дин выскочил из хижины, чуть не силой таща за собой пожилого старателя, и буквально ринулся к шурфу. Ночь выдалась темной, к тому же тропинка вилась по крутому склону расщелины, но друзья спешили к краю выработки, не сбавляя шага. Когда они оказались у самого разреза, Хедли указал вниз дрожащим пальцем.