Бездельник
《- Чего ты хочешь, - пробурчал он. - Время-то идет.
- Так-то оно так, - сказала Урсула, - да не совсем》.
Габриэль Гарсия Маркес 《Сто лет одиночества》
Сень кепкой прикрывала уши от полуденной жары. Мелкие камушки кололи нежные ладони. Меланоциты активно работали, преображая бледную, комнатную кожу. Раскрепощённо раскрытая тетрадь дремала на коленях. Это был час её сиесты. Кривые буквы напоминали пересохшие реки. Ручка обвалялась в пыли, как котлета в муке, ведь давно лежала на сухой земле. Затылок доверчиво уткнулся в ствол каштана, под его сенью, сокрытый его тенью, под кроной мягкого изгиба. Мятое лицо было безнадёжно безмятежным во сне. Закрытые глаза сейчас глядели и видели всего яснее. Как на нежной, почти ленивой ладони были видны линии жизни, линии судьбы, так во снах вставали судьбы всех миров, народов и Вселенных. Указательный палец слегка подрагивал. Дирижёрский жест сонливого бога, режиссёрский указ составителю сценария - судьбе, когда не важно - когда, а важно - как. Пискливые птичьи песнопения походили на свист кипящего чайника. Их голоса разогрелись до ста градусов по Цельсию, их кровь выкипала, их перья горели в оболочке пара. Дрожал горизонт, как всегда дрожат мечты и надежды, имеющие наглость считать за фундамент будущее. Всамделишное сегодня же несдвигаемо, непереносимо, впилось корнями в сухую твердь прошлого и замерло. И только крона кроны, верхушка верхушки смеет чиркаться об небо и высекать искры надежд. Когда-то это спровоцирует пожар. И на выжженной земле вновь забудутся мечты, а их пепел смоет дождь. Квинтэссенция человека. До тла гореть, чтобы превратиться на заре в лужу тлена. Палец сильнее дёрнулся во сне, как при прикосновении к горячей плите. Этот человек во сне ощущал себя титановым, жароустойчивым, призванным век гореть и не сгорать неопалимой купиной костей и титановых пластин. Глаза безумно вращались под веками, уголок рта вздрагивал, то ли силясь улыбнуться, то ли - упуститься до самого подбородка. Волосы забились в прорехи в коре каштана и застряли там. Одно неосторожное движение приведёт к потери волосяного покрова на затылке.
Позади из неоткуда вырос дом. На его пороге стояла женщина в цветастом платке и фартуке, оперев руки в бока, и, размахивая какой-то тряпкой, голосила на всю пустынность скупой округи, да так, что последние зелёные травинки увядали:
- Сколько можна дрыхнуть?! Спит и спит, спит и спит! Лежит, не двигается, - ты хоть живой там, бездарь? Дом разваливается, а он в тенечке валяется, как свинья! Иди уже, крышу укрепи, не то её окончательно смоют дожди! Весь в папашу, тьфу ты!
Солнце висело как раз против дома и женщина, сколько бы не напрягала глаза, не могла разглядеть сына под каштаном: они сливались в одно маслянистое пятно. Ещё раза четыре чертыхнулась для достоверности и чтобы сын точно услышал и скрылась вразвалочку в доме. Она с такой силой хлопнула дверью, что часть крыши и без дождя осыпалась, чём вызвала новые ругательства.
Ссора никому не помешала, ведь никого не было. Только каменистая земля, каштан, сын, мать, дом, два десятка травинок, под сотню скорпионов и змей, безучастное Солнце, тихое небо, скромная могила. И властелин сих земель - жар.
Сын нахмурился во сне и подтянул ноги. Тетрадь съехала с колен и накрыла крышей, почти той, которая разваливается, ручку. Указательный палец так застучал, что вырыл небольшую воронку. Во сне он сидел под тем же каштаном, но высоко в облаках. Его голову крыльями задевали птицы (подул ветер и несколько сухих листьев натурально свалились сыну на голову), ноги обтекали жиденькие тучи, становясь на время башмаками, там Солнце никогда не садилось и лето никогда не кончалось и не начиналось, а просто было, как просто есть почва под ногами и звёзды над головой, несоразмерно большие за человека. Он заступал на ангельское дежурство, безкрылый, но окрылённый, не святой, но освящённый искренностью надежд, не богоугодный, но самодовлеющий, не христианин, но язычник, сын, но бастард, бастард, но сирота от непризнания матери-земли и плодотворного луча-отца. Воздух пах лимонным Солнцем и морским небом. Сын пил лимонад небес, страшась цинги, и качался на ватном плоту. Нежные ладони незаметно обросли канатными мозолями, жгучие вервия Солнца не щадили их невинную кожу. Скромная одежда стала второй кожей, закостенела от соли и пристала к телу. Плот слишком близко подплыл к Солнцу, и сын оттолкнулся от него ногой. Зажаристый след прикосновения сковал икру, а солёная одежда усилила жжение. Он рухнул от боли на колени. Сквозь непрошенные слёзы неизбежностью пульсировал солнечный шар. Он испытал глубокое сожаление, почти раскаяние, но не смог постичь его природу. Не здесь. Не сейчас. Флагшток из каштана шатался, предрекая скорую бурю. Сын поражался, насколько он высоко, высоко, как облако, и насколько под ним глубоко, глубоко, как под взглядом дайвера. Много пушечных залпов встряхнули застоянный воздух, и сквозь их пороховой гром доносилось материнское 《бездарь》, повторялось эхом, но шиворот-навыворот, постепенно усиливаясь во звучании, пока не заняло всё, режуще белое, непреодолимое, громкое, терзающее. И ожог на ноге расцвёл красным тюльпаном на этом белом фоне, тюльпаном с шипами, ничем не уступающим розе, но менее напыщенным. Сын нахмурился во сне, что омрачило ему лоб наяву. Пот ниагарскими водопадами спадал с отвесного закопчённого лица, лился просто на колени. Он облизал губы. Влага была пресной и приятной на вкус. Тогда новая порция воды выплеснулась на голову. Он начал задыхаться, хватать ртом воздух, но выхватывал только глотками воду. Пробуждение было болезненным. Когда сын, очумелый от событий сна, открыл глаза и рассеянно оглянулся, женщина стояла над ним с пустым ведром в руках. Под ним растекалась лужа и уже приближалась к тетради. Тогда сын выхватил её у болота и прижал к груди, к взволнованному сердцу.
- Проснулся, бездельник? - проворчала женщина. - Иди хоть посуду вымой, раз уж крышу не чинишь. Вот тебе ведро. Забери посуду, набери воды и сиди себе здесь, моя посуду. И что это за тетрадка у тебя? Дай сюда, над ней только и сидит он!
Сын сильнее прижал тетрадь, словно желая сделать её частью тела, вторым сердцем, первой душой, и зарычал зверем на женщину. Она замахнулась, чтобы сбить выражение шакальего оскала с лица сына, но неприкрытый страх, выдаваемый им за возмущение, остановил её руку.
- Прости вымой посуду, бандит, - сплюнула женщина и своей широкой походкой потопала в дом, оглядываясь устало на обездвиженого сына.
Его руки тряслись, нос уткнулся в болото, выискивая куда-то запропастившуюся ручку. С головы до ног в грязи, униженный, презренный матерью, бездарь, бездельник, бандит, он нашёл ручку и нервно стал записывать обрывочный свой сон и мысли по этому поводу. Слова находились легко, мягко скользили пищеводом, просачивались в кровь и нещадно валились на бумагу. Он думал вместе с этим следующее: 《Разве единственно возможный жребий, единая жизнь, - это мытье посуды и ремонт крыши? Разве наши способности не дают возможность заниматься более весомыми вещами, любимыми вещами? Как объяснить, что труд это не обязательно с закатанными рукавами рубить дрова и проклинать это занятие? Как дать понять, что крыша и посуда никуда не денутся? Неужели это мой жребий? Вопрошать до конца, не требуя даже ответов, а просто, чтобы взбодриться. И так всегда было. И, видимо, будет. Время идёт по беговой дорожке》. Сын остановился и зашипел от боли, задрал одну штанину. Две ничтожные точки на лиловом бугре воспалённой икры. Нога постепенно немела, сердце отчётливо стучало в красных ушах, капал пот, как с каштана вода после дождя. Укус Лахезис не прошёл зря. Он вытянул свой жребий. Но осознал его губительные последствия, как всегда, непозволительно поздно. Сын вновь схватил тетрадь. Он строчил не хуже печатной машинки. В предсмертный час он познал катарсис. В ушах стоял цокот сердца, таймер вычитал секунды. Его тошнило от осознания, что на кухне, на блюдечке, лежит ананас. Он сам лежал, как на блюдечке, всё это время под каштаном. Но участь сына и без того тягостна. Он понял также, что тетрадь сожжёт мать и поспешно заполнять её - глупость. И больше не у кого снискать доверия и отдать мягкие слова. Это он тоже записал, образно, но чётко. Глаза начали непроизвольно закрываться, почерк прыгал, как ЭКГ, способность и потребность дышать становилась в тягость. Его время заканчивалось. Сына вывернуло наизнанку. Склизкая блевотина плюхнулась в болото. В ушах раздался писк, как при остановке сердца, давление в черепе подскочило - и он повалился на спину, прижимая тетрадь к обрыганной груди. Ручка выскользнула из слабых пальцев. Жар, боль - и ничего. Но в предсмертной судороге он нащупал ручку и сжал её в смертельной хватке.
- Ты до сих пор там валяешься, бездельник?! Я сказала же: иди вымой хоть посуду! Ну с кем я разговариваю, а?! - По мере приближения женщины к каштану её ядовитые слова звучали всё менее уверенно. Возле самого дерева она сникла. - Сынок, что с тобой? Эй, очнись! Что же это... Ах!.. Люди-и-и! Люди-и-и, кто-нибудь, помогите! - Но никого не было.
Женщина потрясла сына, похлопала по щёкам, поцеловала в лоб, плачя, и побежала в ближайшую деревню.
Сын лежал, ленивый, как никогда, в болоте, в блевотине, холодный, но постепенно набирающийся жара. Когда женщина вернулась, жирные мухи облепили его лицо. Мухи приходят вместе с людьми, разбалованные цивилизацией. Четверо мужчин, тая отвращение, подхватили тело и понесли в дом. Мать держалась за безвольную руку и сезоном дождей орошала землю. Её утешали другие женщины. Один человек, в меру усатый, в меру пузатый и в меру добропорядочный, двумя пальцами приподнял тетрадь, бросил её на сухое место и раскрыл ногой. Но увиденное настолько его увлекло, что он позабыл обо всём и принялся листать тетрадь руками. Когда его окликнули, он двинул усами и припрятал тетрадь, устремляясь к дому. Уже через год он выдал содержимое тетради под своим именем, чём прославился и обеспечил себе достойную старость. А сын тем временем смотрел вечные сны под сенью каштана, и он всё так же сжимал ручку, ведь никому не стало силы разжать ему руку. Иногда матери слышался скрип и она думала, что это сын пишет свои вечные каракули на крышке гроба.
03.06.2023
12:19