Обед в доме Крилов
В багровых пределах его владений время не текло — оно сочилось, как густая чёрная кровь из свежей раны. Генри неподвижно замер на обломке парадной лестницы дома Крилов. Его тело, лишённое привычной кожи и переплетенное живыми жилами Изнанки, пульсировало в унисон с Иерархом. Сейчас он был не просто существом. Он был дирижером, чья палочка занесена над горлом мира.
Его внимание было приковано к центру композиции. Там, внизу, в самом сердце его сюрреалистического царства, находились они.
Дети.
Маленькие тела, заключенные в пульсирующие коконы из лоз, выглядели как хрупкие мухи, запутавшиеся в паутине бога. Холли Уилер и остальные — те, кого он выкрал из Хоукинса, чтобы сделать фундаментом своей новой реальности. Генри не нуждался в их смертях, по крайней мере, сейчас. Ему требовалось нечто гораздо более ценное. Ему требовался их первобытный, нефильтрованный ужас.
Каждый их вдох, каждый прерывистый стон резонировал в нём, подпитывая процесс Слияния. Он чувствовал, как энергия их страха перетекает по венам Изнанки, превращаясь в ту самую силу, что заставляла разломы в Хоукинсе расширяться. Город на той стороне был лишь глиной. Дети в его мире — были инструментом.
Генри медленно опустился на колени перед одним из коконов, в котором билось сердце маленькой Холли. Он не касался её рукой, но его разум залез под её веки, рисуя там картины абсолютного краха.
— Тише, маленькая певчая птичка, — его голос, лишённый человеческих связок, прозвучал прямо в её сознании. — Твой страх — это музыка. Без неё этот мир не обретёт форму.
Ему была нужна их сила. Но не та грубая физическая мощь, которой хвалились взрослые с их автоматами, а та чистота восприятия, что доступна лишь ребёнку. Слияние миров требовало колоссального эмоционального заряда, Генри превращал страдания этих заложников в батареи для своего апокалипсиса.
Он ощущал, как границы измерений под этим давлением начинают плавиться. Воздух Хоукинса на той стороне становился густым и непригодным для жизни, потому что здесь, в его мире, дети отдавали последние крупицы своей воли. Каждая их судорога отзывалась багровой молнией в небе над лесами Индианы.
Но была и другая сила, которая беспокоила его — та, что двигалась к нему с холма Уэзертоп.
Одиннадцать.
Генри поднял голову, глядя в кровавую пустоту. Он чувствовал её приближение. Она вела за собой остальных, надеясь на их хрупкую человеческую связь. Но Генри знал секрет, который Оди ещё только предстояло осознать: сила любви, о которой они так много твердили, — это лишь обратная сторона боли. И когда она увидит, во что он превратил этих детей, её мощь станет его мощью. Её гнев завершит Слияние там, где не хватило страха младенцев.
Он снова обратил взор на Холли. Её маленькое сердце билось всё медленнее, но всё яростнее, отдавая энергию Иерарху. Генри улыбнулся — это было движение мышц, которые давно забыли, что такое радость.
— Вы станете частью чего-то великого, — выдохнул он, тысячи лоз вокруг него затрепетали в экстазе. — Я выжму из вас каждую каплю света, чтобы осветить свои новые чертоги.
Слияние входило в свою критическую фазу. Генри чувствовал, как его сознание растягивается, охватывая и задыхающийся Хоукинс, его багровую цитадель. Он становился мостом. Он становился богом, чей трон был возведён на криках тех, кого Паладин обещал защитить.
Партия подходила к финалу. И главные фигуры в этой игре те, что были заперты в его коконах уже начали менять цвет, пропитываясь ядом Изнанки. Реальность трещала по швам, Генри был готов нанести последний удар.
***
Пространство вокруг парящих обломков дома внезапно подернулось рябью, словно старая кинопленка. Красное марево Изнанки не исчезло, но оно послушно отступило, принимая форму застывшего мгновения из прошлого. Здесь, в эпицентре его сознания, Генри больше не был изуродованным существом, сплетённым из лоз.
Он стоял в центре обеденного зала, облачённый в безупречную светлую рубашку, его волосы были аккуратно зачесаны, а лицо спокойным, как у ангела-истребителя. Это был Генри из лаборатории, Генри из воспоминаний Одиннадцать — совершенный и беспощадный.
— Пора к столу, — произнёс он, и его голос, лишённый потустороннего эха, прозвучал пугающе мягко.
В центре зала возник массивный дубовый стол, точная копия того, что стоял здесь в 1959 году. Но вместо фарфора на нём лежали тени, а вместо еды — сгустки багрового тумана. По мановению его пальцев детей подхватила невидимая сила, усаживая на жёсткие стулья с высокими спинками. Холли оказалась прямо во главе стола. Её глаза были широко распахнуты, но в них не отражалось ничего, кроме белого шума. Она была здесь, но её разум уже наполовину растворился в коллективном сознании Иерарха.
Генри прошёлся вдоль стола, касаясь плеч каждого ребёнка. От его прикосновений по их телам пробегала судорога, а из глаз начинали сочиться чёрные слезы.
— Вы — мои живые проводники, — прошептал он, склоняясь к самому уху Холли. — Ваша невинность — это идеальная линза. Через вас я сфокусирую всю ярость Изнанки в одну точку.
Он начал обряд. Это не было заклинанием на латыни; это была ментальная архитектура. Генри заставил их сложить руки на столе, ладонь к ладони, образуя замкнутый круг. Как только их пальцы соприкоснулись, по залу пронёсся вихрь.
Дети начали шептать. Сначала это был невнятный гул, но постепенно он превратился в единый, монотонный хор голосов, повторяющих одну и ту же последовательность цифр — те самые координаты, которые должны были окончательно разорвать ткань между мирами.
Генри встал за спиной Холли, положив ладони ей на виски. Его глаза закатились, становясь абсолютно белыми.
— Смотрите, — выдохнул он. — Смотрите, как ваш мир рассыпается в прах.
Сила, которую он выкачивал из них, была ослепительной. Она не была красной, как Изнанка, она была мертвенно-белой, как свет в операционной. В центре стола начал формироваться сгусток этой энергии — ядро Слияния. Чем сильнее дети дрожали, чем громче становился их шёпот, тем быстрее расширялись разломы в настоящем Хоукинсе.
Генри чувствовал экстаз. Он не просто разрушал — он создавал новый порядок, используя детские души как строительный раствор. Ему нужно было довести их до предела, до той точки, когда их сознание вспыхнет и погаснет, оставив после себя лишь пустые оболочки, проводящие его волю.
— Ещё немного, — приказал он, и стены дома Крилов начали вибрировать, пропуская внутрь звуки реального мира: далёкий вой сирен и крики людей на той стороне. — Паладин уже здесь. Он пришёл посмотреть на ваше торжество.
Генри улыбнулся, глядя на Холли, чьё лицо начало бледнеть, а вены на висках стали отчётливо черными. Слияние больше нельзя было остановить. Обряд был запущен, и дети, сидящие за этим призрачным столом, стали ключом, который Генри собирался провернуть в замке самой реальности.