Научи меня ходить по воде

С велосипедом мы торопились. Всё сильнее становился ветер, всё гуще тучи, всё темнее день. Женя с щенком на руках вскоре нас покинула. Это был первый и последний раз, когда я не спросил, куда она идёт. Я был слишком молод и на тот момент думал лишь о том, как поскорее закончить с велосипедом пока не началась гроза.
Думаю, с этого дня со мной начали происходить разного рода события, и, тогда, ещё юным пареньком, я не понимал, за что мне они, почему я должен справляться со всем этим, будучи ещё подростком. Позже я винил себя во всём что происходило в моём позднем отрочестве и раннем юношестве, сейчас же, понял, что не в силах противостоять всему, чему захочу. Мне пришлось многое переосмыслить, понять и принять, чтобы стать тем, кем я являюсь сейчас.

Я начал борьбу с внутренними демонами с дождливого летнего дня 6 июня 1995 года. Отремонтированный велосипед уже как минут пять стоял в гараже. Я помог собрать Лёшке инструменты и донести тяжёлый чемодан до калитки его дома. Дальше мне было нельзя.
— Опять ты?! Вор и хулиган! Бандит! Как только смеешь общаться с моим сыном?! — тётушка снова ворчала на меня. Каждый раз, как я появлялся в радиусе нескольких метров от неё или её дома она не упускала такой возможности.
— Мам, перестань.
— Иди в дом, Алексей. — грубо бросила она.
— Мама, он мой друг! Что он сделал тебе? Почему каждый раз ты становишься злой когда видишь его?
— Каждый раз я злюсь, когда виду этот жалкого детдомовца рядом с тобой! Я сколько раз просила не общаться с ним? Иди в дом, кому сказала! — тётушка замахнулась на Лёшку кухонным полотенцем, с которым так и выбежала на улицу. — И инструменты на место чтоб положил, после тебя отец ничего найти не может! — крикнула Лёше через плечо и резко повернулась ко мне.
Честно, я никогда не знал как вести себя с этой женщиной. Что-либо говорить и оправдываться было бесполезно, да и я не хотел этого делать. Кажется, я привык к подобному отношению и не хотел что-то менять, всё равно, не выйдет... Обидно было, да. Я жил в детском доме всего-то год, попав туда в 7 лет, после смерти мамы. Отцу было сложно: уход любимого человека всегда переносится нелегко, я это понимал прекрасно. Депрессия, огромный стресс, апатия, проблемы на работе и малолетний я — всё это свалилось на моего отца огромным грузом. Но я всегда восхищался этим сильным человеком. Всего за год он смог справится с большинством проблем и мы снова жили вместе. Но пусть даже на тот момент мы только переехали, слухи по посёлку разлетелись быстро.
— А ну, пошёл вон! — прикрикнула мне Лёшкина мать и с силой хлопнула железной калиткой.
Сейчас вы могли бы наблюдать, как паренёк с расстрёпанными волосами тяжело вздохнул, и поджав губы пошёл в обратную сторону от дома друга. Он шёл неторопясь, и даже когда тяжёлые дождевые капли едва ли начали падать на его плечи, на землю, на всё вокруг, парень не заметил этого. Он ушёл в себя, погрузился в самую бездну своих мыслей, так глубоко, что казалось, ничто не в силах спасти его.

23 января, 1988 год. Санкт-Петербург.

— Мам, мам, смотри, у меня теперь есть значок! Звёздочка, смотри! И Ленин маленький здесь и надпись "октябрёнок"! — я влетел в квартиру, наспех скинув обувь, расстегнув пальто, и, отворив дверь на кухню, подбежал к маме, сидевшей за столом и читающей Гессе.
Мои щёки наверняка раскраснелись от мороза, а шапку запорошил лёгкий снежок. Руки замёрзли, но в груди часто-часто билось сердце, от чего было очень тепло, даже жарко. Я улыбался. Я был очень счастлив. Мама отвела взгляд от книги и посмотрела на меня. Она тоже улыбалась. Очень тёплой улыбкой.
— Ну чего так раскричался то? И шапку не снял, и пальто... А руки то ледяные! — она взяла мои в ладони в свои, тоже невероятно тёплые. Они у мамы всегда тёплые, даже когда снег. — Замёрз?
— Нет, ни капельки.
Мама сняла с меня шапку и растрепала волосы. Она всегда так делала, а потом крепко прижимала меня к себе, как и сейчас.
— Хороший мой, знаешь как я горжусь тобой. — мама говорила тихо. Я никогда не слышал её громкого голоса. Но мне нравились такое спокойствие и такой уют в её речи.
Мне нравилось в маме всё. Доброта, мягкость и нежность...а ещё пронзительные зелёные глаза, золотые мягкие волосы до плеч и её объятия. Всё было прекрасно. — Давай сходим в кондитерскую, купим тебе что-то вкусное? Эклеры в шоколаде хочешь?
— Спасибо большое, мам, я так люблю тебя. — говорил я это, всё ещё будучи в маминых объятиях.
— Ну давай иди переоденься и пообедай сначала. — Она ещё раз растрепала мои волосы и снова улыбнулась. — Суп уже разогрет, иди, голодный же.

6 июня, 1995 год. Посёлок ***

Дождь постепенно усиливался. То и дело вспыхивали молнии. Я почему-то оглянулся назад, бегло осмотрел улицу в поисках чего-то важного, чего-то забытого мной. Вдруг грянул гром, так сильно, что я услышал как зазвенели стёкла в окнах домов. Начали лаять собаки. Я вспомнил, вспомнил про девочку, которая ушла от нас с Лёшкой,  про девочку, которую я так и не встретил на обратном пути, надеясь пересечься. Странно, что она до сих пор не вернулась. Вот-вот польёт ливень. Я рванул назад. Волнение подступало стремительно и сердце билось часто-часто не только от быстрого бега.
Я уже миновал свою улицу, Лёшкину, миновал тропинку, ведущую к моему обрыву, и вскоре оказался на склоне у реки. Она превратилась из ярко синей в коричневую, а течение стало быстрей. Не осталось ничего красивого от этого места. Как будто дождь разом смысл все яркие краски.  Внезапно, до меня донесся едва различимый, среди всего дождяного шума, щенячий скулеж. Я мигом кинул взгляд на реку. Ближе к ее середине, прижавшись к большой, не до конца обломившейся ветке плакучей ивы, испуганно сидел щенок. Ближе к берегу, уже по колено в воде я заметил девчачую фигурку. 
— Женя, стой! Течением снесет! — крикнул я во все горло и помчался вниз со склона. — Выходи на берег. — я крепко схватил её за предплечье и хотел было оттащить назад, но девчонка крепко стояла на ногах и явно намеревалась полностью зайти в бурную воду.
— Пусти.
— Утонешь.
— Цезарь утонет.
— Я сам его вытащу. Выходи на берег я сказал! — я уже повысил голос и с силой вытащил её из воды.
Не дожидаясь Жениной реакции я бросился в воду. Плыть поперёк течения было сложно. Я не переставал грести, ибо знал, иначе меня просто снесёт. Моей целью было доплыть до сломанной ветки и аккуратно опираясь на неё подобраться как можно ближе к щенку. Осталось ещё немного, но кажется силы начали покидать меня. Я уже успел нахлебаться воды, болели руки и ноги вот-вот сведёт судорогой. Но я плыл. Упрямо, против стихии. Я должен был спасти Цезаря. Мы вместе должны выжить. Эта мысль била в висок горячей кровью и я не мог сдаться.

23 января, 1988 год. Санкт-Петербург.

Снег всё ещё падал, но уже не такой сильный. Сейчас он был как будто умиротворённый, беспечный. Тихо. На улицах Петербурга это редкость. Этот снег как будто изолировал посторонние звуки. Как будто сделал всё для того, чтобы люди могли слышать только его хруст по своими сапогами. Может он желал, чтобы человек отдохнул от всей городской суеты? Словно подавал пример своим неторопливым и беззаботным падением на землю. Бело. Морозная свежесть и чистота покрыла огромный город. Белые крыши домов, белые дороги, белые машины, белые деревья...
Но я ошибся. Это был снег сожаления, снег тоски и снег полного безразличия ко всему, что осталось живым. Снег несоизмеримой утраты. И тишина, созданная им, была для того, чтобы хоть кто-то мог услышать отчаянный крик о помощи. Тишина, которая лишь пугала. А белизна, созданная им, была лишь для того, чтобы кто-то мог заметить яркие пятна. Яркие пятна крови. Ох, этот снег явно восхищался своей работой. Ведь красный так хорошо виден на белом, и этого красного было так много. А хруст? Хруст снега под сапогами счастливых людей? Нет. Хруст переломанных костей под колёсами машины!

6 июня, 1995 год. Посёлок ***

Он был весь мокрый и сильно дрожал, но больше не скулил: кажется, потратил все силы. Я держал Цезаря одной рукой как можно выше над головой и как можно дальше от воды, другой же старался преодолеть течение и доплыть до берега. Ещё немного усилий. В глазах потемнело.  Но я на автомате продолжал грести одной рукой. Только бы не сбиться с курса, только бы не унесло течением. Уже близко. Я почувствовал как кто-то крепко схватил меня за шиворот. Буквально пару мгновений и я почувствовал, как ноги ударились о речное дно.
— Давай же, приходи в себя, ну! — кто-то тряс меня за плечи и отчаянно пытался привести в чувство. Но тяжёлые веки не слушались, как бы я не пытался открыть глаза. Хлоп! Кажется мне впервые отвесили хорошую пощёчину.
— Ай! Больно же! — уже полностью придя в себя часто моргая и держась одной рукой за лицо, прохрипел я.
— Придурок. Зачем в реку полез? Я сама бы справилась.
Женя пыталась возмущаться, но я заметил, что она была напугана, хоть и очень старалась скрыть это. Она прижимала к себе поскуливающего Цезаря, словно хотела найти защиту и немного тепла в этом маленьком существе. Я видел как её плечи дрожали от холода, видел стёсанные о гальку коленки, видел насквозь промокшую одежду... Мы встретились взглядом и я успел прочитать страх в глазах.
— Вставай, пойдём. Заболеешь же. — тихо сказал я.
Тучи начали постепенно расходиться.

23 января, 1988 год. Санкт-Петербург.

— Мам...мама...вставай пожалуйста. Ну пожалуйста, мам, пойдём домой. Там папа ждёт давно. Пойдём домой, мама... Мы купим новые эклеры, хорошо? Только проснись, мам, открой глаза. Я ведь люблю тебя больше эклеров, больше всего на свете, но почему ты не встаёшь? Холодно же. На снегу...холодно так...
Тело женщины лежало на середине пешеходного перехода, на белой дороге, по которой струйками текла горячая кровь. Её было много. Очень много. Водитель, по чьей вине произошло дтп тут же скрылся из виду. Вокруг начали толпиться люди. Кто-то вскрикивал и тут же зажимал рукой рот. Кто-то просто стоял и качал головой. Кто-то шёл мимо и даже не остановился. Кто-то остановился, поглядел и пошел прочь. Но даже несмотря на таких народ всё же собрался, окольцевал. Через минуту вдалеке послышалась сирена реанимации вперемешку с сиреной милиции, а ещё через минуту и те и другие были на месте.
Я рыдал. Громко кричал. В тот момент казалось, что нет иных звуков на земле, кроме моего крика отчаяния. Нет ни сирен, ни болтовни толпы, ни сигналов машин, ничего нет. Пустота, белая безумная реальность и много, очень много крови. Это всё, что существовало тогда. То, что я принимал за существующее. Холодно. До жути холодно. Но руки мамы всё ещё были тёплые. Я крепко держался за неё, я пытался её расшевелить, я хотел чтоб она меня услышала, но все попытки были бесполезны.
— Это её сын?
— Умерла что ли?
— Насмерть кажется...
— Господи, что делается то на белом свете, что делается.
— Скорая где?
— Вызвали уже.
— Красивая женщина была, жаль, очень жаль.
Эти голоса... Как же я хотел чтоб они исчезли. Чтоб замолчали. Они сводят меня с ума.
Я почувствовал, как кто-то тащит меня за шиворот.
— Вставай парень, ей уже не помочь. — я поднял голову и увидел мужчину в форме. Он смотрел на меня спокойно. Совершенно спокойно. И это пугало.
— Пустите! Там же мама! Мама! — я вырывался, бил кулаками и пинал ногами милиционера. Я захлёбывался слезами. Меня душило всё происходящее. Мне был ненавистен безмятежно падающий снег. Ненавистны люди, столпившиеся здесь, что-то ворчащие себе под нос. В глазах начало темнеть, но я хотел оставаться в сознании, я боролся с приступом как мог, ведь всё ещё верил, что смогу разбудить маму, верил, что мы вместе вернёмся домой.
— Она умерла, малой. Ты ничего не сможешь сделать.
Я задыхался.

6 июня, 1995 год. Посёлок***

Я осторожно взял у Жени щенка и засунул себе под футболку. Голой грудью я мог почувствовать его тёплый живот и быстрое биение маленького сердца.  Дождь почти закончился. Сейчас он просто назойливо капал маленькими каплями. Тучи из серых превратились я сине-фиолетовые. Они уходили всё дальше от реки, от посёлка, от нас. Солнце выглянуло как ни в чём не бывало и начало щекотать мокрую листву деревьев. Золотые лучи просочились сквозь облака и красиво падали на зелёную траву. Ветер стих, совсем исчез. В воздухе стоял вкусный запах дождя. Свежесть вновь вернулась на ещё совсем недавно сухие и пыльные улицы. Мы, насквозь мокрые, продрогшие, но очень счастливые от того, что всё закончилось хорошо возвращались домой.