ಇ. Драббл ಇ.
☆ В тесноте, да не в обиде ☆
Темно — ночь внезапно сгустилась, выпив все звуки и крохотные отблески, оставив только бархатистую, почти осязаемую черноту. Воздух, отяжелевший после недавнего дождя, пахнет прелой листвой, сырой глиной, а где-то в глубине угадывается тонкая примесь — то ли отдалённый дым благовоний, то ли пыль, поднятая со свитков. Ты шлёпаешь по рыхлой, податливой тропе, на ощупь держась за бледную искру его лица впереди и за призрачное пятно светлого хаори, который кажется маяком в этом вязком пространстве. Он движется так беззвучно, словно деревянные гета лишены привычного стука и шаги его подвешены над землёй, не тревожа ни одного мокрого листа.
Опора вдруг уходит из-под ног, и вслед за коротким шлепком, хрустом корешков, и вскриком, перехваченным страхом, ты летишь вниз — в пустоту, где, кажется, не осталось воздуха. Удар о прохладную, упругую поверхность выбивает дыхание, но, когда лежишь в этой мгле, грудью собирая обратно украденный воздух, тьма по капле сдаёт свои позиции; проступают влажные, глухие, неприлично тесные стены. Сверху раздаётся лёгкий, почти скучающий вздох, и следом — бесшумное, грациозное падение: он оказывается рядом легко и бесстрастно, словно осенний лист ложится на землю, не потревожив даже тишины.
Разумеется — он.
Вы угодили в настоящую ловчую яму, оставленную, верно, нерадивыми охотниками: глубина невелика, однако выбраться нелегко — стенки крутые, размокшие глиной, а над головой зияет тусклый, кривоватый квадрат лунного света, рукой подать и в то же время недосягаемый, словно монета на дне колодца. Ты шевельнулась, попробовала отодвинуться, однако пространство высчитано с безжалостной точностью на одного; двоим тесно, каждый вдох звучит чересчур громко, назойливо, будто воздух в этой яме стал гуще и плотнее.
Под щекой шероховатая ткань его хаори; в нос ударяет тонкий, чуть горьковатый дух полыни, тёплая нота кожи и лёгкая металлическая примесь — неизменное облачко, сопровождающее его повсюду, словно печать пути. Аптекарь, похоже, ничуть не поражён происходящим: падения в ночные провалы для него — такая же часть пути, как чай у порога или узелок на шёлковой нити. Он двигается экономно, аккуратно складывается на самом дне, подтягивает колени, чтобы утащить у тесноты лишний локоть места, и, не выдавая ни малейшего смущения или досады, произносит ровным, низким голосом, который в этой глиняной трубе звучит особенно глубоко:
— Паниковать смысла нет; стоит немного подождать: когда грунт подсохнет, возможно, найдётся верёвка, а если не окажется — ступени появятся из терпения и смекалки. Дыши ровнее, согревайся рядом, веди счёт моим серьгам — с наступлением рассвета их окажется столько, сколько потребуется для выхода.
— Необычное положение, но здесь царит тишина, не донимает городская суета и чужие взгляды; остаётся лишь ночь, полная своих тайн, и... ты.
Ты утыкаешься носом в плотную ткань его плеча, чувствуя, как тепло разливается по щекам и ушам — этот предательский жар никак не удаётся унять. Невезение особого рода — оказаться в подобной нелепой теснине. Он смотрит сбоку, сквозь рассеянный полумрак; синие, почти кошачьи зрачки мерцают холодным, внимательным светом. Во взгляде нет ни намёка на насмешку, скорее присутствует живое любопытство, словно перед ним редкая бабочка, нечаянно попавшая в сачок.
— Часто бываешь в подобных... западнях? — негромко замечает он; уголки губ, тронутых тёмной помадой, едва дрожат в намёке на улыбку.
— Нет! — выпаливаешь ты, однако слово, разбиваясь о тесноту, превращается в нервный смешок, который быстро глохнет в земляной трубе, не успевая рассеяться.
Сдавленное пространство вытесняет остатки бравады: взгляд упрямо цепляется за противоположную стенку, покрытую корнями, среди которых угадываются тонкие, тёмные линии. Он, словно нарочно, незаметно смещается — и колено на миг касается твоего, а по коже пробегает тонкий холодок, за которым следует тёплая стайка мурашек; яма кажется всё теснее, а ночь приближается, словно готовясь поглотить вас целиком.
— Забавно, лицо твоё разрумянилось, будто спелая хурма, — спокойно отмечает Аптекарь, продолжая скользить взглядом, как перо по бумаге, запоминая изгиб бровей, дрожь ресниц, влажный свет, отражающийся на коже. — От стужи, пожалуй, ведь ночь нынче и впрямь свежа.
— Нет! — вырывается у тебя; голос тончает до птичьего писка, теряясь в тишине, где воздух становится гуще, а дыхание кажется слишком громким. — Здесь душно, слишком жарко, — слова вылетают поспешно, но теряются в вязкой тьме.
Он не вступает в спор, лишь чуть склоняет голову, подставляя бледное лицо узкой лунной полосе, благодаря чему черты делаются резче, будто выточены из слоновой кости. Следующее движение медленное, почти церемониальное: Аптекарь подсовывает край хаори, укрывает тебя заботливо, хотя холод, похоже, вовсе не касается его.
Земляная коробка не оставляет догадок: вы уместились втроём — ты, он и тьма — да тесно; он на полголовы выше и потому впритык складывает колени, выкрадывая у ямы лишний дюйм, а странная мысль царапает изнутри: с такой сноровкой выбрался бы он отсюда мигом или, на худой конец, совсем скоро. Однако попыток выбраться он не предпринимает, не ищет уступов, не пробует стену плечом, оставаясь недвижимым, будто эта вынужденная изоляция и плотная тишина ему по душе, ведь здесь живут лишь твоё сбивчивое дыхание да далёкое уханье совы.
Близость такова, что слышен каждый ровный выдох; на груди мерцают тусклые вспышки, золото амулетов тихонько переговаривается между собой, и от этого перешёптывания, ровной теплоты его плеча и шороха ткани под щекой жар в лице разгорается пуще прежнего, а ночь смыкается над вами будто гладкая, почти благосклонная крышка.
Ты замираешь, крепко прижавшись к его боку, напряжённо стараясь не шелохнуться — окаменеть и слиться с сумраком, лишь бы скрыть смущение, которое бурлит внутри. Он склоняется ближе, и его губы, почти касаясь уха, обрывают вязкую тишину мягким шелестом шёлка:
— Всегда ли подобная стеснительность появляется, когда исчезают посторонние взгляды, а пространство сужается до тебя и того, кто рядом? Такой момент куда откровеннее любой людской толпы.
Ты тихо фыркаешь, чувствуя, как жар медленно разливается по шее и груди, и ловишь себя на мысли о том, что эта яма, пожалуй, далеко не самая страшная ловушка, которую могла бы подбросить жизнь — или он сам.
Пока упрямо не отводишь взгляда, пытаясь усмирить бешеный ритм сердца, Аптекарь позволяет себе ту редкую, скрытую улыбку, которая проявляется у людей, переживших слишком много ночей и встреч с чужими судьбами, чтобы смущаться незначительным обстоятельствам; его пальцы едва заметно сжимают край хаори, заботливо устроенного на твоём плече. Он не спешит, удерживая в своей власти течение времени, позволяя ему растягиваться, будто ночь сама замедляется, подчиняясь его невидимой воле. Несколько лишних минут в тёмной, тесной яме рядом с тобой становятся не просто очередным странным эпизодом на длинной дороге, а прелестным и по-своему драгоценным мигом, в котором растворяется всё лишнее, уступая место теплу и покою.