The Chain
Fleetwood Mac — The Chain
Красная пустыня всюду — насколько хватает взгляда. Среди мелкого песка попадаются крупные булыжники, скользящие под ноги. Сам песок твёрдый; камушки забрасываются в ботинки, причиняя боль, но он продолжает карабкаться вверх.
Сухой песок под пальцами холодный, и само небо над головой, глубокое и синее, совсем не греет. Очередной оползень сбивает его с ног. Он падает щекой на землю, обдирая нежную кожу; вдыхает тяжёлую пыль, задыхается, но поднимается снова, упираясь руками в песок; чувствует, как тот неприятно скользит сквозь пальцы...
В этот момент его посещает мысль, что он на Марсе. Пейзаж, который окружает, незнаком — ни одного облачка в небе. Стоит это осознать, как встревоженный разум начинает задавать правильные вопросы: что он здесь делает? За вопросом следуют новые ощущения — сон гаснет, пробуждается тело.
Сава открывает глаза. Солнце, пробиваясь сквозь шторы, слепит. Непривычно. Он поднимается на своей кровати, сминая белую простынь, которая кажется ему грубой, матрас — жёстким. Всё вокруг него новое, в светлых тонах. Мама хотела светлое.
Поднявшись, он недовольно смотрит в окно, затем оглядывается к изголовью — кровать стоит боком, прижатая к стене в углу. Изголовье как раз находится под полкой с книгами, там же висят два плаката. Эрик их повесил. На одном Фредди Меркьюри, на другом «The Beach Boys».
Сава смотрит в угол и понимает, что перевернулся во сне — засыпал он точно на подушке. Сейчас она лежит на полу, а сам он возле окна, чуть ли не падая с кровати, — в ногах нет крупного борта, и с покатого края легко свалиться.
Снова ходил во сне? Сава недоверчиво обращается к двери — заперто. Теперь он закрывает её на замок, надеясь, что единственная задвижка станет привратником для ночных прогулок.
Он отбрасывает одеяло, встаёт босыми ступнями на коричневый ламинат — холодно; быстро шагает на круглый ковёр в центре комнаты. Осталось добраться до гардероба и переодеться.
Его комната хоть и небольшая, но очень уютная и кажется просторной за отсутствием лишних вещей. Здесь нет полок с солдатиками и пустыми банками, нет красного пуфика, разбросанных комиксов и одежды. Постель всегда прибрана, пальма на окне ухожена, в гардеробе всё аккуратно — по полочкам; на рабочем столе возле ноутбука нет лишнего — тетради в стопочках, карандаши — каждый под своей резинкой в пенале. Рай перфекциониста.
Выдвижной ящик стола под ключом. Сава потребовал — он всегда хотел иметь подобный тайник, чтобы никто не смог залезть в его душу. В этом ящике он хранит самое ценное и пачку влажных салфеток.
Невольно он тянется к домашней футболке, после вспоминает, что сегодня пятница — уроки никто не отменял. Идти в школу не хочется. Не хочется до такой степени, что он замирает на месте, хмурится, придумывая в уме отговорки. Но скоро понимает, что не получится — не станет он лгать маме.
Сава неохотно надевает штаны, затем тянется к рубашкам, но замечает на полке новенький свитер — светлый с V-образным вырезом и синим узором. В нём может быть жарко — за окном едва ли найдётся минус, но почему-то хочется надеть именно это.
Затем он выходит из комнаты и сталкивается с главным разочарованием — дверь напротив закрыта. Сава тоскует по тем временам, когда делил комнату с Эриком. Но сейчас у него должно быть гораздо больше причин быть счастливым. Верно?
На углу лестницы он замечает интересную картину в гостиной: мама в тёплом лиловом платье завязывает галстук на шее Эрика. Он почему-то в чёрной рубашке, брюках, и волосы прибраны.
— Ну вот и всё, — Оксана оглаживает рубашку в плечах, довольная своей работой.
Эрик счастливо скалится, глядя на самую лучшую в мире маму. Сава, облокотившись на поручень, ревнует.
Когда Оксана Петровна уходит собирать сумку, Эрик вскидывает голову, замечая его.
— Собрался на похороны? — невозмутимо спрашивает Емельянов, проходя мимо.
— Если бы... Сегодня у нас представление в школе.
Сава, подобрав бутылку сока, откручивает крышку, хмурясь.
— Мы же договорились встретиться у Маришки, — напоминает он.
— Да. Ты иди — я позже приду.
Эрик оправляет ворот рубашки, глядя в зеркало прихожей.
«Не хочу идти один», — думает Сава, но вслух молчит и бросает обиженный взгляд.
— О! Дашь пивнуть? — Эрик тянет руку к бутылке.
— Не дам, — Савелий, как ребёнок, отворачивается, зажав бутылку руками, затем поднимается, расслышав в спину тихое:
— Вредина...
Напоследок он оглядывается, подбирая в уме подколку поострее, но ничего в голову не приходит. Да и разве можно огрызаться на пустом месте? Но он только и думает, как бы обратить на себя внимание Эрика, ведь тот, после окончательного переустройства Савы в новой комнате, стал тихим и спокойным, будто они всю жизнь жили порознь.
Сава чует: он что-то задумал. Задать бы ему на этой почве взбучку — сам ведь говорил когда-то, что секретов быть не должно. От обиды, не до конца понятной на кого и зачем, Сава кусает губу, бросая тетради в рюкзак.
***
Раковина заставлена кружками, тарелками, брошенными в них ложками с остатками пищи и яичной скорлупой — зрелище неприятное. За квадратными линзами дружно хлопают ресницы. Матвей чешет мелкую щетину на подбородке, поднимает глаза к навесному шкафу, открывает его и убеждается: на фронте четыре кружки — одна белая, другая с отделкой под мрамор, третья из фарфорового сервиза со свечкой внутри, ещё одна покупная с рисунком из какого-то аниме, Маришке одной известного. Выбора нет.
Неохотно Романов откапывает в куче тарелок стеклянную кружку, важно моет её и ставит на столешницу. Чайник на пике кипения отключается. Матвей сыпет кофе, кидает два кубика рафинада, заливает всё сверху кипятком, сливками и наконец с наслаждением тянет приятный аромат крупными ноздрями.
— Там же есть кружки, — говорит Маришка с набитым ртом.
Она как раз стала свидетелем странного действа Романова и неохотно про себя замечает, что остальную груду посуды мыть придётся ей.
Матвей, ссутулившись, оборачивается.
— В шкафу-то?
Маришка утвердительно кивает. Её волосы, остриженные «покороче», теперь напоминают шапку — такому объёму от корней позавидует любая реклама. Кудри слабо расправлены — с утра она маневрировала утюжком, чтобы исправить получившееся безобразие. Но природа хоть и вяло, но сопротивляется, поэтому локоны прямые от корней путаются в кончиках, делая Маришку и без того правдоподобным и обидным пуделем.
— Они же непрозрачные, — замечает Матвей, демонстрируя свою кружку.
— А-а, — кивает Маришка, делая вид, что поняла высший замысел. — Может, я погуляю? — спрашивает она.
— А что босс сказал? — интересуется Матвей.
— Ни шагу из дома!
— Значит, сидишь дома.
Выбора нет. Маришка подпирает рукой щеку. Чем не рай для подростка — сидеть целый день дома? В любой другой день она бы и не подумала о прогулке. Да вот только Нара хитра, как чёрт, — чтобы сестрёнка не отвлекалась от выполнения домашней работы, она сменила пароль от Wi-Fi и перестала оплачивать мобильный интернет. Теперь, сидя в комнате, Маришка может только мечтать о «вольной жизни». От скуки она даже начала читать книгу.
Дверной звонок настойчиво звенит. Маришка испуганно таращится в коридор и срывается с места.
— Рано вроде, — замечает Матвей.
За открытой дверью девчонка видит Саву — её тут же переполняют эмоции до щенячьего визга.
Сава бдит, выставляя перед собой руки.
— Не надо.
Маришка отскакивает от двери, пропуская гостя, затем нетерпеливо стаскивает с его плеч гитару и куртку, кидая её на вешалку, и всё щебечет под ухом:
— Привет, я так рада тебя видеть! А у тебя есть интернет на мобильнике? Ты сегодня самый первый! Народу будет куча! Будешь пиццу?..
Сава резко обрывает её речь удивлённым:
— У вас гости?
— Конечно! Вся группа соберётся! Ну, ребята Матвея...
— Погоди, а мы?
— А мы будем играть с ними! — искренне радуется Маришка.
Саву вдруг давит невообразимый груз, будто мешок с цементом свалился на плечи.
— Не знал, что кто-то ещё будет...
Придётся репетировать перед профи — от одной мысли по спине бегут мурашки. Разве можно так сразу и без предупреждений?
— Да они классные — тебе понравится! — авторитетно заявляет Маришка, подталкивая Саву к двери в свою комнату. Из кухни выглядывает Матвей.
— О! Риффы выучил?
— Да, я....
— Молодец! Вечером покажешь.
Он направляется в прихожую, не желая больше ничего слушать, ставит на полку пустую кружку, хлопает по карманам джинсов и, обнаружив в них ключи, хватает куртку.
— А ты куда? — спрашивает Маришка.
— По делам. Так, — он тычет пальцем в Саву, — следи, чтобы она из дома не выходила.
Сава чувствует жуткий дискомфорт в квартире Нары без Эрика под боком. Между Матвеем и Маришкой начинается своятская перебранка, которая заканчивается хлопком двери.
— Ну, чем займёмся?
Маришка радостно улыбается. Сава пожимает плечами.
***
В актовом зале царит сумрак, гомон, трескотня и перешёптывания. Народу — тьма. Всех счастливчиков с последних уроков согнали под угрозами двоек на представление. Представление это всегда даётся в конце декабря. Тем самым декан отмечает юбилей школы и предстоящие праздники.
Отогнув алую штору из пыльного бархата, Эрик всматривается в зал. В первом ряду, который расположился в двух метрах от сцены, сидит вся вражеская свора. Вон — жаба-Геннадьевна в зелёном пиджаке и с букетом белых лилий в цепких лапках, рядом с ней химичка с причёской под стать. Нет-нет, в двадцать первом веке такое безобразие на голове носить нельзя.
Эрик, разглядывая остальных учителей, усмехается, представляя, с каким удовольствием облил бы их ледяной водой, наблюдая ужас и возмущение на старых и давно наскучивших мордах. Только разве что Оксане он не пожелал бы такой участи, но она сидит среди «вражеской своры». Как назло. Неужели чует, что он хочет устроить пакость, и доблестно прикрывает своих коллег? Нет же, — Эрик отстраняется от шторы — она такая же вредина, как Сава, и так же, как он, любит правила и порядок.
Зачем он сейчас думает о нём?
На лице Эрика гаснет улыбка, но разбежаться мыслям не дают — сзади на его глаза ложатся две тёплые ладошки, и Алина, зная, что её голос невозможно с чужим спутать, иронично спрашивает:
— Угадай — кто?
— Конь в пальто...
Эрик снимает её руки с глаз, разворачивается, встречая дружескую улыбку. Вот и сам улыбается в ответ. Хотя бы здесь — в отношениях с Алиной — можно быть спокойным и уверенным, что всё понятно.
— Ты ещё не переоделась? — удивляется Эрик, оглядывая чёрную толстовку.
— Пока рано. Мы самые последние выступаем.
— Scheiße...
Эрик вскидывает голову, хмурясь. Пораньше не уйти.
Их класс сегодня ставит сценку по Пушкину — если бы по «Капитанской дочке» или «Онегину», но нет — сценка о самом Пушкине. Но самое обидное то, что Эрик и Белка в ней фактически не участвуют — они мальчики на побегушках: размещают декорации, придерживают их, потому что старый дуб с ободранной краской давно лишился стойки.
Надеясь на чудо, Эрик тянется к Алине, хватая её руки.
— Слушай, мне срочно надо на репетицию, может, сможешь меня прикрыть?
Он почти молит, но в ответ получает лукавую улыбку:
— Даже не пытайся. Хочешь Оксану Петровну подвести? — Алина кивает в сторону зала, — ей ведь за тебя всё выскажут.
И это правда. Со стоном Эрик снова вскидывает голову и лопочет что-то непонятное, страдальческое, то ли на родном, то ли на втором родном.
В этот момент он замечает, как к гримёрке идёт Серый. Он смотрит на Эрика с Алиной волком, насупившись, синие глаза пропитаны злобой. Невольно Эрик отступает от Алины на шаг. Она косится на своего парня и тоже меняется в лице, отворачивается с какой-то досадой. Сергей, не проронив ни слова, уходит, а Эрик чувствует неладное.
— Поссорились?
Алина отмахивается — жмёт плечами с наигранной ухмылкой. Эрик знает, что она таким образом просто избегает важного разговора. За столько лет дружбы он выучил её повадки наизусть. Она хочет уйти, но он цепляет её рукав.
— Эй. Всё точно в порядке? — Эрик хмурится, надеясь, что Серый не обидел её.
Алина дерзит:
— Ты как мама-гусыня. Отстань!
Её пушистые алые волосы вспыхивают огнём — Алина отворачивается, уходит, оставив Эрика со своими мыслями.
Вот и здесь всё трещит по швам. Кто бы мог подумать, что между этой парочкой возникнет стена? Глубоко внутри Цимермана посещает прозорливая и ужасающая догадка: как бы он сам не стал её причиной.
***
Среди комнаты возвышается самодельный тент. Пара бельевых верёвок натянуты из одного угла в другой, а старое розовое покрывало, выцветшее до бледноты, перекинуто через них, крепимое зажимами для бумаги. Внутри шалаша горит тёплый свет ночника. Лампа эта крутится по оси и сквозь отверстия пускает на «стены» грады светлячков.
Они сидят плечом к плечу — Сава и Маришка, в её руках смартфон, глаза жадно впитывают каждый кадр, мелькающий на экране. Невольно Емельянов уподобляется подруге — всё равно делать нечего. Пред ним незамысловатый сюжет и персонажи — двое парней.
Сава давно упустил смысл их диалога — в пору лишь опознаёт речь по эмоциям, не то с экрана, не то с лица Маришки. А та, затаив дыхание от волнения, ждёт развязки с любимыми героями. Наконец торжество происходит — страстно влюблённые скрепляют свои чувства поцелуем, и Маришка с восторгом заходится в победоносном: «Ура!». Сава думает уныло: «Как тупо...». Но глядя на то, как Саитова пищит от восторга, ловит себя на одной рискованной мысли.
Затем приглядывается, спрашивает:
— Почему это тебя так волнует?
— Ну, они ведь такие милые! — сразу оправдывается Маришка. — Юмпа с первого взгляда влюбился в Нанджуна, и наконец-то они могут быть вместе! Разве это не прикольно?
— Наверное...
Сава пожимает плечами, ему как-то неловко видеть такой фанатизм.
— Это же только сериал. В реальности всё не так, — насупившись, замечает он.
— Все геи прикольные, — весомо отвечает Маришка, на что Саве остаётся только поднять брови.
Звоночек в его сердце звучит дважды — он настороженно глядит на ударницу, а она ведь смогла бы его понять. Его так тяготит невыносимая правда о себе, что невольно, наблюдая такой энтузиазм со стороны, он поддаётся искушающей мысли — а вдруг это всё правда здорово и нормально и можно даже этим секретом поделиться?
— Вообще, это сериал по одной манхве, — с этими словами Маришка уползает из домика. Затем возвращается, демонстрируя тонкую книжку: — У меня всего три тома, и то не по порядку.
Маришка важно начинает листать страницы, Сава фыркает:
— Рисовка ужасная.
— Вот ещё! Прикольная рисовка! — протестует девчонка и демонстрирует разворот с главным героем, — ну разве не красавец?
— Для куклы сойдёт, — Сава выхватывает томик из её рук и листает подряд все страницы, пока не натыкается на интересную сцену, здесь его начинают разбирать смешки.
— Это что? — Сава смеётся, — он глотает мороженку?!
— Дурак! Это не мороженка!
Маришка отчаянно краснеет, стараясь выхватить злополучный том из рук мальчишки, а тот, развалившись на спине и подняв в руках книжку, продолжает разглядывать интимные картинки с лисьей улыбкой.
— Тогда это похоже на пульт от телека.
— Дай сюда!
Раскрасневшись, Маришка делает выпад — Сава уворачивается и издевательски удивляется:
— О-о, а здесь у него мороженка потекла!
— Сава!
— Прямо на лицо!
Вырвав, наконец, комикс, Маришка поскорее прячет его под попой.
— Да не бывает у члена такой формы! — хохочет Емельянов.
— Это цензура такая! — пуще раскрасневшись, отстаивает честь манхвы девчонка.
— Да ты посмотри — у него же пальцы длиннее чем то, что он ими обхватывает!
— Сава!
Дело доходит до драки: Маришка атакует — в плечо и живот, Сава вяло отмахивается, хихикает.
— Ничего ты не понимаешь. Это же романтика!
— И растаявшая мороженка на лице! — за эту фразу Емельянов получает особенно больнючий щипок в бочину.
Саитова пытается атаковать щекоткой, но Сава — не Эрик, так легко не сдаётся. Он скручивает руки Маришки за спиной и понимает, что удержать её сложно — всё-таки эти руки молотят палочками не хуже профи.
В конце концов побеждает ничья: Маришка высвобождается, подальше отпихивая книжку. Сава ретируется обратно в свой угол поближе к гитаре.
— У них даже поцелуй был неестественным, будто актёров выворачивало друг от друга, и манга эта скучная с глупой рисовкой и цензурой, — оставляет за собой последнее слово Савелий.
— Это манхва! Много ты в этом понимаешь, я погляжу, — язвит Маришка, продолжая обороняться.
— Если хочешь такую мангу с нормальной графикой почитать — скину ссылку на почту!
Сказав это, Сава вдруг понимает, что перегнул палку. Он пугается, обдумав ещё раз своё предложение, и ругает себя за столь длинный язык. Что с ним происходит?
Но Маришка, вопреки её любопытной натуре, молчит, не задаёт лишних вопросов и не пытается больше препираться. Она пятится из палатки прочь.
Сава привычно хмурит брови, привычно ругает себя, выкручивая тем самым и без того расшатанные нервы. Как внезапно в комнате звучит резкое:
— Блин!
Мальчишка тут же выглядывает из убежища. Маришка стоит с телефоном в руках, перечитывая SMS-ку.
— Что случилось?
— Нара скоро приедет, — с досадой вздыхает Саитова.
— И?
— Я забыла прибраться.
— Ясно.
Сава уползает обратно.
— Эй! Мог бы помочь!
— Не буду.
— Ну, Сава!
— А волшебное слово?
— Вот я ща как ударю!
— И это неправильный ответ!
— Вылезай!
Маришка тащит покрывало на себя и, не удержавшись, падает на пол, больно ударившись копчиком. Его она потирает, когда Сава спокойно поднимается и тянет ей руку. Маришка в ответ закатывает глаза.
***
Дело, конечно, было плёвым: отмыть гору посуды, составить тарелки-кружки по полкам и забыть об этом, как о страшном сне. До тех пор пока не наступит завтра и посуда, как воз, что вечно ныне там, не вернётся в «статус-кво», выглядывая из глубокой раковины верхушкой айсберга.
Маришка старается как может: хватает невпопад тарелку, кружку — обводит их пеной, встряхивает; бросает на рифлёную поверхность сушки; делает всё быстро, резко, неразборчиво и уж тем более некачественно.
В конце концов, наблюдая сначала со спины, затем заняв позицию у подоконника, потом прислонившись к тумбе боком, Сава подбирается к Маришке вплотную и заявляет:
— Хватит.
Маришка удивлённо оглядывается, Сава отпихивает её с места.
— Дай сюда.
Он выхватывает ложку в пене, губку; шикает, оглянувшись, чтобы она отошла, и, вздохнув с облегчением, принимается за работу.
— Сразу бы сказал, что хочешь посуду помыть, — расплывается в счастливой улыбке девчонка, хлопая его полотенцем.
— А я и не собирался, — хмурится Савелий, — если бы не видел, как ты это делаешь.
Уж кого, а Саву точно можно назвать повелителем посуды. Он делает потише воду, подбирает осторожно тарелку, обводит губкой её поверхность на три раза — спереди и сзади, тщательно споласкивает пену; ставит тарелочку к тарелочке — всё безупречно рядом с ним, сияет.
Наблюдая за его помешательством, Маришка, прижав кулак к щеке, замечает:
— Я слышала, что люди, которые стремятся к порядку, на деле жуткие невротики.
— Правда что ли? — сарказничает Емельянов.
«Это вообще-то хорошо успокаивает нервы...» — на этой мысли он себя ловит и хмурится сильнее.
— И как вы с Эриком уживаетесь? Он же такой свинтус! — Маришка улыбается, переключившись на чай, оставленный Савой.
— Никак...
Туман его чувств прорезают лучи разумных доводов, которые вновь меркнут, как только Сава вновь оказывается со своим сводным братом наедине.
— Ну, это не беда. Хочешь, расскажу тебе про все его слабые места?
— Вот как? — Савелий оглядывается. Чем его Маришка способна впечатлить?
— Щекотка.
— Знаю.
— Болевая точка на бедре!
— Они есть у каждого вообще-то.
— Терпеть не может обнимашки!
— Не думаю... — Сава на секунду замирает, вспоминая то, как осторожно Эрик к нему прикасается в такие моменты, как тепло и приятно до дрожи в его руках.
От этих мыслей по шее и щекам бегут мурашки, а ладони потеют. Нет, их объятия — это другое, особенное и волнительное; эти объятия не дружеские. Тогда почему?
— Не переживай — обязательно найдёшь его слабость. Только чур в любой ссоре мириться тебе придётся первым. — Маришка отхлёбывает чай неприлично громко.
— В каком смысле?
Сава, расправившись с последней тарелкой, начинает вытирать её полотенцем.
Маришка простодушно заявляет:
— Дак он же трус.
— Трус?
— Ага. Таких трусишек, как он, ещё поискать надо, — её рот кривится в ухмылке.
— С чего ты это взяла? — Сава упирается руками в край раковины и смотрит недоверчиво, готовый отстаивать честь Цимермана.
— Да с того, что так есть. Он никогда не признаёт за собой вину и всё время уворачивается. Сколько себя помню — всё детство чего-то боялся! Лазать на соседскую дачу за яблоками? — не-ет, мама заругает! Прыгать с оврага? — нет! Всё время строил из себя святошу, но при этом, если он точно знал, что никто не увидит, — то обязательно напакостит! Я помню, как он испортил забор, который наш дядька покрасил — все подумали на собаку, но я-то видела! И так было постоянно. Только мама могла с ним справиться, ну и бабушка, а потом... А ведь он до сих пор перед ней не извинился за то, что обидел тогда. И к Наре приходить боялся, и со мной не общался — потому что трус!
Выговорившись, Маришка делает глубокий вдох и считает про себя до десяти, как её Нара учила. Только этот метод с эмоциями никак не совладает — всё равно возмущение распирает и грудь, кажется, вот-вот лопнет.
Выслушав её, Емельянов молчит.
Эрик трус? Но Сава привык идеализировать его, даже если тот делает глупости; даже если чего-то требует сказать, когда сам не решается это озвучить.
Ты только скажи, и я всё сделаю...
Сава обрывает внутренний диалог, оставляя за ним лишь чувства. Чувства странные, наполненные какой-то невыносимой безысходностью. А ведь не такие уж они с Эриком разные.
***
Что-то пошло не так. Эрик не вдавался в подробности на репетициях, но точно знает, что сейчас — на сцене, всё идёт наперекосяк.
Во-первых, Катя забыла свою речь няни и от волнения попросила Серого, который Пушкин, напомнить ей: «Чё ты там про меня написал?» — эта фраза вызвала первый шквал смешков из зала. Своей репликой Катерина сбила поэта, который простодушно, по-пацански объявил: «Ну, типа, ты мне друг». А после того, как учительница русского и литературы ударила себя по лбу, Эрик понял, что беды не миновать.
Он стоит, выглядывая из-за ветки картонного дерева, — держит тот самый дуб с золотой цепью за два коротеньких бруска. Давно просила Саша починить реквизит в театральном кружке, но кто же её слушал?
На сцене Сергей и Алина, алые волосы которой завиты до неприличия пышно под старинный манер; юбку она прихватывает руками, потому что платье раздельное и дурацкая тряпка всё время норовит выскочить из-под ног.
— Прошу вас, сударь, не стреляйте!
— Нет! Он запятнал мне честь и поплатится за это.
Пока Эрик вспоминает отдалённо, говорил ли Пушкин такие слова, Белка понимает, что стоит не там — его картонный куст едва ли виден из-за штор. Понимает он это благодаря Александре, которая упорно жестикулирует ему с другой стороны сцены и показывает крайне неприличные жесты, благо за шторой этого никто не видит.
Наконец Белка, собравшись с силами, приподнимает куст и шагает на сцену. Поначалу Эрик не понимает, почему в зале раздается шквал хохота — с его точки зрения всё в порядке. Но осознав, что зрители в данный момент наблюдают, как кустарник в классических брюках бочком подкрадывается к дубу, он, не удержавшись, начинает смеяться, и вибрация от его плеч сотрясает вековое дерево.
— Но вы погибнете!
— Да будет так!
И тут Белка, лишённый зрения из-за зелени, сбивается с курса и наступает на треклятый подол, который моментально соскальзывает с ягодиц Алины, демонстрируя залу её узкие тёмно-синие джинсы. Всхлипнув, девушка старается подтянуть юбку, но та мгновенно оказывается под каблуком.
Всё происходит за считанные секунды — Эрик мигом бросается к подруге, и ведь ему удается подхватить её за руку! Однако дуб, лишённый опоры, валится на сцену, погребая под собой Александра Сергеевича.
В зале одновременно охают и смеются до слёз. Дима, отделавшись от кустарника, спешит на помощь; Алина, вышагнув из юбки, подбегает следом, а Эрик, встреченный публикой, замирает на месте, как испуганный кролик. Сергея ведут за кулисы, где Саша материт всех.
Наконец, Цимерман оживает и заканчивает представление репликой:
— Нет повести печальнее на свете... чем биография Пушкина!
Он убегает за кулисы, стыдясь осуждения в глазах мачехи. Однако директор единственный из вражеской своры пребывает в диком восторге — хохочет, высоко задрав голову.
***
Спустившись за кулисы, Эрик ныряет в коридор, тайком выбираясь из актового зала, и, подступая к широким окнам смежной территории между двумя крылами здания, слышит повышенные голоса. Сергей кричит на Алину, а та, привычно замерев с глуповатой улыбкой на губах, молчит. Эрик точно знает, что из её глаз вот-вот хлынут слёзы, и этой мысли он пугается, подбегает, пока Дмитрий пытается всех успокоить.
— Это моя вина, — заявляет Эрик, его голос эхом отражается от стен в пустом холле, бродит меж колон и сотрясает витраж окон.
— ...Ты не вмешивайся! — Серый утирает кровь над губой. Эрика колет чувство вины — он не хотел, чтобы всё так получилось, и не понимает, почему ярый гнев бывшего когда-то друга направлен не на него, а на Алину.
Сергей ядовито усмехается, пятится, глядя то на него, то на неё.
— А вы давно уже, да?... — он как безумец смотрит на девушку, которая мёртвой хваткой вцепилась в свои руки. — Я всё понял.
— Слушай... — пытается вставить слово Алина, но Серый её перебивает:
— Да всё ясно! Ты только о нём думаешь... вертишься вокруг! Шлюха!
Когда перед глазами разыгрывается школьная драма, Дмитрий чувствует себя не в своей тарелке и едва ли успевает сообразить, что происходит: Эрик с фразой «ТЫ ОХРЕНЕЛ!» заступается за подругу. Но куда ему тягаться со спортсменом? В это же мгновение его отбрасывает толчком в грудь — споткнувшись, он падает на острый угол колонны позади; сильно ударяется головой и плечом; оседает на пол, упираясь позвонками в треклятый бетон, и хватается за руку.
Ни одна школьная драма не проходит без крови.
В глазах Сергея страх, обида, злоба и даже ненависть. Только сейчас Эрик осознаёт, что прошлого не вернуть — их отношения навеки закончены. Облив своего бывшего — теперь уже — парня отборным матом, Алина подбегает к Цимерману. Белка бочком обходит Сергея, чтобы подойти к ребятам, а сам виновник драки уже не в состоянии отвечать на вспыхнувшие эмоции. Он всё пятится назад, продолжая с какой-то лютой ненавистью смотреть на двоих.
Как же это достало! Как достали нервы дома и здесь. Как надоело оправдываться, лгать себе и другим, поступать так, как совсем того не хочется. Как же это Эрика бесит и злит!
— Да пошли вы все к чёрту!
Он срывается с места и гонит по коридору, как будто по трассе; перед ним мелькают окна, от быстрой ходьбы болят ноги.
— Подожди!
Кричит Алина, а он продолжает упрямо идти, спускаясь по лестнице, готовый бежать без куртки, без вещей, лишь бы отделаться от этого противного чувства. Всё это не то — не его. Он не так хочет жить. Но противная, несгибаемая реальность лишь смеётся в лицо, так отвечая на пацанские мечты о каком-то едва ощутимом счастье. Он ненавидит это, он хочет сбежать.
Но вот, вырвавшись в школьный двор и хлебнув полной грудью раскалённый, холодный воздух, Эрик замирает. Боль в темечке саднит и ноет. Он вскидывает голову, смотрит на пустое серое небо, с которого падают мириады чистых снежинок. Таких чистых и беззаботных, что даже противно.
Вскоре Эрик слышит, как хлопает входная дверь, как скрепит под ногами снег, как рядом образуется новое тёплое облачко пара и встревоженный голос Алины, неузнаваемо детский, спрашивает:
— Ты как?
А что ему ответить? Цимерман неохотно оглядывается на подругу, хмурится; хочет спросить, наконец, что между ними случилось. Но губа дёргается, а голос вновь застревает в горле проклятым комом.
— Пойдём в школу, ладно? Ты простудишься... — заботливо хрипит Алина, взяв его руку в свою. Она смотрит с тревогой будто на душевнобольного, а Эрик, не способный ответить, лишь хмурится сильнее и обрывает неловкое рукопожатие. Уходит.
Выбора нет. Всё равно придётся вернуться в школу, чтобы забрать вещи и гитару. Всё равно придётся вечером выслушать нотации от Оксаны и, возможно, получить нагоняй от отца, всё равно придётся засыпать в холодной комнате одному, но прежде...
Но прежде всего его ждёт Сава и бой гитарных струн.
***
Сава стоит, опираясь на подоконник руками, наблюдает за оживлением в гостиной, а сам не двигается. Зудящее чувство дискомфорта под вечер усилилось. Его глаза смотрят в одну точку. Он мысленно заставляет себя расслабиться, дышит медленно, но не может справиться с нахлынувшей паникой.
Люди — как их много! Привычные лица Нары и Маришки — мелькающие, бегающие из кухни в зал и обратно; привычный Матвей с очередной улётной гитарой в руках; он разговаривает со своим другом, Сава не запомнил его имя, — все остальные совсем незнакомые.
Сава не уверен даже, что ребята представились. Они просто ввалились в пространство гостиной из дверей холла, с шумом, гамом, своими фишками. В их приветствии будто и не было необходимости — они вторглись в его привычный мир на своей волне, ненормальные и абсолютно чужие.
Парень, что стоит напротив Матвея, на него чем-то похож: короткие волосы, в ушах тоннели; точно так же сутулится, и оба они, повернувшись друг к другу, профилем схожи — носатые, словно братья.
Сава ловит себя на мысли, что, разглядывая каждого гостя по отдельности, он немного привыкает к ним. Но хуже всего становится при взгляде на девушку. Нара пару раз назвала её «Бензопилой» — шутка ли или правда такая кличка? В любом случае, на неё смотреть долго Сава не решается.
Дело, конечно, не во внешности — девушка невысокая, рыжая, очень худая и поэтому черты её лица кажутся до боли острыми, тёмные глаза режут — в этом они с Нарой похожи, и голос у неё низкий, даже движения чем-то похожи на мужские.
Но более всего пугает живость — открытость, так без труда она переключается в разговорах с одного на другого собеседника, так легко курит в центре комнаты, не спрашивая разрешения, и улыбается как-то дерзко, зная, что ей всё можно.
Именно её взмах руки и счастливое: «Привет!» заставили Саву сконфузиться, забиться к окну и не подавать голоса. А девушка даже и не смотрит на него больше, так — констатировала факт наличия его в своём диапазоне и продолжает крутиться на привычной орбите.
За разговорами не уследить...
Все ребята — сверстники Матвея, насчёт «Бензопилы» Сава не уверен — девушка хоть и хрупкая с виду, на деле кажется мудрой старушкой, знающей всё наперёд, возможно действительно старше их всех, может нет. Не это волнует — тяжело ему наблюдать за этой компанией. Он чувствует себя как никогда одиноким.
Единственным, пожалуй, человеком, который кажется спокойным и периодически бросает на мальчика многозначные взгляды, — является Боров. Это Сава про себя его так прозвал.
Мужчина очень высокий, имеет лишний вес, но при его комплекции это не сильно бросается в глаза. Он в убитых временем светлых бриджах и кедах, в необъятной футболке, которая натягивается на круглом животе; его руки объёмные, кажутся грубыми. Но держит он гитару невообразимо легко, как хрупкий механизм, который оживает под крупными пальцами, пока те настраивают звук. Волосы его тёмные и курчавые, по спине ползут гривой, борода недлинная — он чем-то напоминает Саве знакомого Феликса из магазина пластинок; а черты лица почему-то, даже под густыми бровями, кажутся изящными. У него светлые глаза.
Этими глазами мужчина поприветствовал Саву впервые, слегка склонил голову в знак знакомства и принялся за гитару, затем другую. Он практически не разговаривает, едва перебрасывается фразами с остальными, увлечённо занимаясь настройкой аппаратуры.
Когда он разыгрывает несколько риффов, Сава понимает, что перед ним стоит профи. Профи с большой буквы. Так чутко он относится к извлекаемому звуку, так спокойно, не заботясь ни о нотах, ни об аккордах — кажется, он слышит мелодию в своей мохнатой голове, воодушевляется ею и тут же осязает под струнами.
Глядя на него, Сава успокаивается.
Мужчина, будто бы чувствуя странную природу мальчика, не спешит приближаться или выказывать внимания. Ведь Сава сейчас выглядит точно как маленький оленёнок, которого легко вспугнуть резким движением.
Когда кажется, что паника становится невыносимой и Саве хочется бежать, Маришка слышит звонок в дверь, объявляет всем об этом и убегает открывать. Вскоре на пороге в гостиную стоит Эрик. Компашка Матвея его дружно приветствует — будто они давно не видели блудного сына.
Впрочем, Бензопила его так и называет и тянется обнять. Когда Эрик к ней наклоняется, то впирает взгляд в Саву — тот осторожно улыбается в ответ, счастливый наконец, что кошмар закончился и теперь рядом будет близкий человек. Но внезапно за спиной Эрика появляется Алина.
Сава застывает, недоверчиво на неё смотрит, наблюдая, как та дружелюбно со всеми знакомится. Её появление ужасает.
«Почему они вместе? Почему?...» — он кидает на Эрика растерянный взгляд, и тут же в его глазах что-то гаснет.
Сава отворачивается, а Эрик, почуяв его недружелюбный настрой, дёргается в ответ, готовый преодолеть сколько угодно метров, лишь бы оказаться ближе.
— Как представление? — Маришка кидается на Эрика сзади, но он снимает её с плеч.
— Отвратительно. Сава. Сава! Идём...
Емельянов неохотно отрывается от безопасного подоконника, бредёт сквозь хаос разговоров незнакомых людей, натыкается на восхищённый возглас Алины:
— А-а, так вот какой ты, Сава!
Она улыбается дружелюбно, хочет знакомиться, но он её грубо игнорирует — молча проходит мимо и, вырвавшись в коридор, позволяет сделать себе желанный вздох. Сава следует за Эриком в комнату Маришки, где тот почему-то расстёгивает на себе рубашку.
— Как день? — будничным тоном спрашивает Эрик.
Емельянов сообщает, наблюдая за его прыткими пальцами:
— Как обычно...
Его голос звучит глухо. Расслабленный галстук на обнажённом торсе Эрика жутко заводит. Вот он залихватски стаскивает с плеч рубашку, затем кидает в сторону галстук и тянется к рюкзаку. Вытащив из него пару футболок, одну бросает застывшему на пороге Саве — тот неловко её ловит.
— Ты же не будешь в этом ходить? — удивляется Эрик, не понимая, отчего он медлит.
Мальчишка наконец оживает и подходит к столу, спиной разворачиваясь к Эрику.
— Как вы... сыграли? — спрашивает он, стараясь не выдать опасений насчёт Алины, и оглядывается, чтобы поймать взглядом белую спину Эрика, пропадающую под чёрной тканью футболки.
— Нормально. А вы с Маришкой что делали?
Задав вопрос, Эрик мельком оглядывается на Саву, смотрит, как тот стаскивает за шиворот кофту, запечатляя взглядом бежевую нежную кожу и плавное движение его лопаток, отворачивается.
— Неплохо, — так же невзрачно продолжает говорить Савелий, — тебя обсуждали...
— Вот как?
Парни поворачиваются друг к другу — оба в чёрном.
— Что она обо мне сказала? — с уязвимой ухмылкой и будто бы безразличным тоном спрашивает Эрик.
— Сказала, что ты трус. — Сава пожимает плечами с лукавой улыбкой.
— И ты ей веришь?
Взгляд Эрика острый, обиженный.
Сава, улыбнувшись шире, разворачивается к двери.
— Вполне.
***
Цветные коробки из-под пиццы образуют башню, возвышаясь на крохотном кофейном столике. Пиццу любит каждый, только Сава отчего-то, скрестив руки, нос воротит от лакомых кусочков. Эрик, конечно, уверен, что всё дело в его «скромности» — наверняка он просто стесняется подойти и взять то, что нужно.
Но Цимерман ошибается и не ведает возмущённых чувств мальчика и того гнева, который с усилием подавляется внутри.
Саву бесит каждое движение цветной пряди на голове Алины, каждая её улыбка; бесит, как чудно она влилась в компанию совершенно незнакомых ребят; как она легка на слово, как Маришка на эмоциях рассказывает ей историю. Его бесит, когда она на него смотрит, что-то спрашивает у Цимермана и вновь тянет голову в сторону, чтобы его разглядеть.
Усилием одной лишь несгибаемой воли Сава подавляет желание фыркнуть, закатить глаза и надуть губы в капризном презрении. Конечно, его лицо — холодная маска, но адреналин разгоняет кровь. Его бесит, что Эрик сидит рядом с Алиной; бесит, как он играет на гитаре, будто бы только для неё. А ещё его бесит собственное бессилие.
Он хочет уйти, но не может сдвинуться с места. Потому что не может позволить себе пропустить ни единой секунды, ни одного мгновения, которое соединяет Эрика и Алину. Он мысленно молит — дайте ему повод сбежать! Но Эрик почему-то к девушке нормально безразличен.
Наконец Цимерман выуживает нетронутую пиццу, передаёт гитару девчонкам и тянется через спинку дивана, открывая крышку коробки перед Савой.
«Хватит упрямиться. Поешь!» — думает Эрик.
«Иди к чёрту!» — гневается Сава, холодно отворачиваясь от угощения.
Со вздохом Цимерман проигрывает бой. Тем временем ребята, разыграв пару пробников, начинают вечер с песни RHCP. Сава удивлённо косится на Матвея, поющего в микрофон:
Hey oh listen what I say oh
(Эй послушай, что я скажу)
I got your Hey oh
(я тебя понял)
now listen what I say oh, oh
(А теперь послушай, что я скажу)
Он так хорошо попадает в тональность и ритм мелодии, будто поёт сам Кидисон.
Оказалось, что в репертуаре «Game Boy» — так называется их бэнд — очень много песен от перцев и хороших композиций из гранджа.
Сыграв пару песен, Матвей перебрасывается фразами с Эриком, среди которых Сава отчётливо слышит: «Теперь ваша очередь». Эрик поднимается с азартом, перекидывает ремень гитары через плечо и начинает о чём-то спорить с Боровом. Маришка приплясывает от восторга, Алина с восхищением поворачивается к Саве и...
Бежать!
Конечно, он не срывается с места в ту же секунду — Сава умный мальчик и действует осторожно. Он выжидает момент, когда все обратят внимание на Эрика — тот бурно реагирует на подколки наставника, играет, высунув кончик языка, повторяя риффы, сбивается, в разных интерпретациях употребляет слово Scheiße и спорит — спорит, потому что ненавидит проигрывать.
И только через дюжину минут Маришка спохватывается, вспоминая, что приготовила для Савы очередной браслетик, да вот только он куда-то подевался — её пушистые волосы мечутся в стороны, пока она вертит головой в его поисках. Никто не понял, что Емельянова в комнате давно нет.
Маришка быстро находит повод, чтобы выйти, впрочем, захмелевшая от пива, компания не обращает на неё внимания. Первым делом Саитова заглядывает на кухонку, но кроме пары открытых бутылок настойки никого нет; затем она проверяет коридор, попутно заглядывая в ванную; после открывает дверь в свою комнату и понимает, куда делся Сава.
Она не спешит к нему с расспросами, а с детской радостью убегает на кухню, прихватывая пыльную бутылку. В её голове звенящая пустота, вряд ли она догадывается, почему Сава ото всех спрятался, и только когда, отогнув край покрывала, находит его сидящим в позе мученика: он сидит, согнув колени, положив голову на руки, — всё понимает.
— Ты чего? — взволнованно шепчет Маришка.
Сава в ответ не шевелится, только лишь тёмная прядь челки соскальзывает вниз по коже руки.
Маришка, конечно, не обладает тактичностью, поэтому мигом пристраивается рядом и легонько толкает его локтем в бок — не срабатывает, она повторяет движение настойчивее.
Сава взрывается:
— Я хочу домой, ясно!
Он вскидывает голову и с гневом смотрит на Маришку. О его тёмные глаза девчонка ранится и лишь удивлённо приоткрывает рот. Сава отворачивается. Его не должны видеть таким. Он не должен себя так вести. И с обидой на себя вновь упирается лбом в колени.
— Так иди... — удивлённо шепчет Маришка, — зачем себя заставлять?
«Ты не понимаешь», — упрямится Сава. Молчит.
— Это твоё дело... Если тебе здесь не нравится... — обиженным тоном начинает Маришка.
Сава её обрывает:
— Дело не в этом, — его голос звучит глухо.
— Тогда в чём?
Он молчит. Разве можно выразить словами свои чувства? Тишина длится неприлично долго. Сава успокаивается, а Маришка лишь больше надувает губы и вопросительно тянет:
— Са-ава...
Тишина.
— Са-а-ава...
«Как же она бесит...»
Маришка затихает ненадолго, затем осторожно наклоняется к уху Емельянова и хрипло повторяет:
— Сава!
Наконец парень не выдерживает — высоко вздёрнув голову, готовый придушить настырную знакомую, он сжимает кулаки и изливает весь поток эмоций, даже не осознавая, что произносит вслух всё, что накипело:
— Я так не могу больше! Я устал, ясно?! Я не знаю этих людей! Я не умею играть! Почему я должен делать это перед ними?! Почему Эрик притащился с этой... — тут он резко делает вдох и задерживает дыхание.
— Посчитай до десяти.
— Отвали... — хрипит Сава и смотрит на Маришку с болью. Теперь она его возненавидит?
— Сава, ты боишься и это нормально! — настаивает девчонка, — перестань себя ненавидеть! Ты только учишься — нет ничего страшного в том, чтобы ошибаться. Знаешь, сколько надо мной Влад смеялся, когда я играла первые партии? Я постоянно плакала, но сейчас уже никто не сможет меня обидеть!
Впервые Сава прислушивается к её речи.
— Почему ты вообще решила играть на ударных? — настороженно спрашивает он.
— Потому что мне это нравится! — упёрто отвечает Маришка. — Я провалилась в музыкальной школе, из-за моих психов бабушка не могла со мной заниматься вокалом, и я всегда завидовала Эрику, потому что его-то все любят! Но барабаны — это моё! И никто у меня это не отнимет!
Выговорившись, Маришка разворачивается, упирается спиной в борт кровати и, выпятив губы, смотрит строго перед собой.
Через время она говорит тихо:
— Ты иди домой, если хочешь, просто обидно, что ты сдаёшься, даже не попробовав...
Сава молчит. Впервые он понимает, что за пеленой самокопания перестал замечать той реальности, в которой находится.
— К тому же это последний раз, когда ребята собираются вместе, — ещё тише добавляет Маришка.
— Почему?
— Лёля с мужем уезжают жить в Норвегию, без солистки — группа развалится.
— Но Матвей ведь тоже поёт?
— Он-то выкрутится — ему есть, где выступать, но остальные тоже уезжают. Михаил в Питер, Влад в Штаты.
— Влад — это который с тоннелями? — тихо спрашивает Сава. Он ведь так и не познакомился ни с кем.
— Да. Он меня учил играть.
— И как?
— Учитель так себе, — Маришка наклоняет голову, высунув язык. Сава улыбается.
Оказывается, встретившись с ними сегодня, он никогда больше не увидит их снова. Незнакомцы. От этого почему-то легко и тяжело вдвойне.
— Сава, — вдруг обращается к нему Маришка, — ты ничего не бойся. Ошибаться — это круто.
В её простых словах столько мудрости, Сава смущённо отводит взгляд. Надо же, оказывается, крикливое чудовище может быть чутким другом.
— Ну, — Маришка подтаскивает к себе бутылку, — если всё-таки решишь остаться, то это для храбрости.
Сава хмурится, глядя на бутылку.
— Я не пью.
Маришка жмёт плечами и глотает из горла настойки, куксится, тряхнув головой, и отставляет спиртное подальше.
— Я пойду, — она выбирается из палатки.
— Маришка. — Сава приподнимает край покрывала, выглядывая следом. — Спасибо.
Это звучит как-то неуютно мило. Саитова, приплясывая на месте, с улыбкой толкает дверь, вываливаясь из комнаты.
Она идёт по коридору и думает, как Сава ей очень-очень нравится, надо бы расспросить его о девушке. Но внезапно, дойдя до кухни, Саитова чётко осознает, что нет у него никакой девушки. В её голове зреет ощутимая догадка — милый, красивый, всегда сдерживает чувства, но всё-таки... Всё-таки...
Маришка не развивает свои домыслы, оставляя их на потом, только в одном убеждается — Сава необычный парень. В конце концов по нему, правда, всё «видно», стоит только взглянуть глазами человека опытного, взращённого на корейских дорамах и слэш-манге.
***
Сава не знает, сколько прошло времени с тех пор, как Маришка ушла. Он сидит на прежнем месте, гипнотизируя горлышко бутылки, — отхлебнуть крепкий напиток не тянет — ни один волшебный эликсир не сделает его храбрым.
Уйти сейчас или остаться? Он ищет аргументы, подтверждающие, что остаться необходимо, но противоречит им, убеждаясь, что проще поступить, как хочется.
Проще. Проще... Всегда это слово становится решающей точкой в его действиях. Как будет проще — так лучше. Но разве это правильный выбор? Только через боль, упорство и труд можно что-либо изменить в своей жизни. Даже если не хочется оставаться в компании незнакомцев и видеть Эрика рядом с Алиной. Возможно, только при условии, что он останется, получится узнать нечто новое?
Вздохнув, Сава поднимается. Выбравшись из палатки, он медлит, неохотно подходит к двери и, приоткрыв её, слышит шаги с другой стороны. Звучит речь — голос Алины, слов не разобрать, шуршит куртка.
— Ты дойдёшь сама? — тихо спрашивает Эрик.
Его голос звучит очень чётко, кажется, Цимерман стоит совсем рядом, и Сава тихонько прикрывает дверь до мелкой щёлочки, а сам, притаив дыхание, вслушивается в каждый скрип и движение.
— А ты хочешь меня проводить? — со слышимой усмешкой спрашивает девушка в ответ.
Сава, приоткрыв губы, замирает с тревогой, которая мгновенно разрешается голосом Эрика:
— Я не могу.
Алина тихонько смеётся, и в смешках этих сквозит грусть.
— Эрик, всё в порядке.
После этих слов хлопает дверь. Сава отступает на шаг, хмурится. Всё не так. Совсем не так, как ему казалось. Почему Эрик не пошёл её провожать? Если бы он был в ней заинтересован, то обязательно бы не упустил момент. Сава это точно знает.
На губах мальчишки расцветает улыбка. Он тут же толкает дверь и выходит из комнаты.
Две бестии — рыжая и чёрная, задирают Эрика на кухне, пока тот уплетает кусок пиццы. Чего они к нему привязались? Сава идёт тихо, чтобы не привлекать внимание. В какой-то момент Эрик взрывается и орёт на пьяных подружек с набитым ртом:
— Да никогда в жизни я не стану с ней встречаться!
Он, конечно, сразу же давится непрожёванным куском. Девушки смеются. Лёля замечает Саву и взмахом тонкой руки посылает ему очередной обескураживающий: «Привет!». Эрик оглядывается, затем резко отворачивается, быстро вытирает рот салфеткой и сбегает прочь из кухни, уклоняясь от встречных взглядов.
— Чего он так? — смеётся рыжая.
— Больная тема, — авторитетно заявляет Нара, после обращается к Саве, — ты голоден?
Сава скромно жмёт плечами:
— Немного.
Он не ел практически весь день и чувствует подступающее головокружение, поэтому сейчас охотно хватается за остатки пиццы. Оказывается, что даже холодная и чёрствая она всё равно остаётся прекрасной на вкус.
Наблюдая, как мальчик уплетает за обе щеки, Нара, цокнув языком, ставит чайник. Да Сава и не отнекивается — аппетит проснулся зверский.
Вскоре его трапезу прерывает рёв Матвея:
— Ну, где вы там?!
— Дай ребёнку пожрать! — орёт в ответ Нара.
— Из вас получатся прекрасные предки, — смеётся Лёля...
***
Почему-то Матвею нужен был именно Сава. Именно в тот момент, когда ребята собрались вместе, чтобы сыграть последние треки.
Впрочем, Эрик не обдумывает планы басиста, он буквально присутствует в комнате, но находится где-то глубоко в своих мыслях. Взгляд немигающих глаз, уставленный в одну точку, и абсолютно никакое выражение на лице. Ему что-то говорят, что-то спрашивают, что-то важное...
— А?
Эрик смотрит на мохнатого Михаила, чёрные и мудрые глаза которого улыбаются.
— Ничего-ничего, продолжай. Как в космосе?
— Нормально, — вдумчиво сообщает Эрик, после наконец оживает, нащупав подколку.
Он вздрагивает не то оттого, что Сава тихонько заходит в комнату и приседает на диван, не то оттого, что Михаил ударяет возле его уха в бубен. Мягкий звон монеток наполняет комнату.
— Держи.
Бубен оказывается в руках Эрика, который недоумённо вертит его в руках. На что он подписался на этот раз?
После кратковременного замешательства Цимерман вновь ловит взглядом Саву, только тот не попадается на крючок, потому что общается с Маришкой. Та что-то ему в очередной раз втирает, вкладывая в руку безделушку, и улыбается как-то смущённо.
«Надо их рассадить», — моментально решает Эрик.
Влад жмёт педаль, заводит ритм тихим ударом колотушки о бас-барабан. Затем подключается Михаил и Матвей, и вот уже звучит трек. Композиция разительно отличается от всех других, какие играл малоизвестный и такой душевный когда-то «Game Boy». В руках Михаила почему-то акустика, Матвей и Лёля напевают в два голоса.
Эрик понимает, что знает эту песню. Слышал. Это их песня. Точнее — конечно их любимый кавер...
Listen to the wind blow
(Слушай, как дует ветер)
Watch the sun rise
(Смотри, как восходит солнце)
Run in the shadows
(Блуждай в потёмках)
Damn your love
(Проклинай свою любовь)
Damn your lies
(Проклинай свою ложь)
And if
(И если)
You don't love me now
(Ты не любишь меня теперь)
You will never love me again
(Ты больше никогда меня не полюбишь)
I can still hear you saying
(Но я все ещё слышу, как ты говоришь)
You would never break the chain.
(Что никогда не порвёшь нить)
Поют хорошо. Вкладывая всё, что у них есть, в простые строки забытой песни. Эрик понимает, что не знает, в какой момент должен вступить со своим бубном, и хлопает в него, вторя ударным в припеве. Сава же, напротив, похоже, слушает очень внимательно, обнимая лакированный корпус своей бас-гитары.
«Он будет играть?» — Эрик ревниво смотрит на тонкие пальцы, что стучат по вишнёвому корпусу, точно отсчитывая время.
Ему хочется играть рядом с ним, спиной к спине на одной сцене. Даже если сценой является старая гостиная с обшарпанными обоями.
Наконец, наступает заветная третья минута. Сава точно знает, когда должен вступить. И вот, когда все поющие инструменты делают паузу, он поднимается. Делает вдох, наклоняет набок голову, убирая прядь чёлки за ушко, затем перебирает струны бас-гитары в тех аккордах, которые ему советовал выучить Матвей.
Сава впервые играет свою партию. Она настолько простая и лёгкая, что любой дошкольник мог бы её осилить. Но всё-таки этот маленький шаг — ступенька на пути к чему-то большому. Главное — держать ритм, ведь ритм бас-гитары — это сердце группы.
Сава достойно занимает место мастера, когда Матвей берёт в руки электро-гитару и вступает с шиком в проигрыш.
Ребята распевают последние строки:
Cha-a-ain... keep us together...
(Нить, что соединяет нас)
(Running in the shadows)
(Блуждаем в потёмках)
В этот припев включаются все. Подпевает Маришка, подпевает Нара, даже Эрик у окна, хлопая в бубен, и в общей какофонии голосов невозможно понять, где чей.
Не сбиваться, не напрягаться, быть другим. Сава с удивлением замечает, что не видит в глазах больше функций своих аккордов, что исчезли алгоритмы и всякие переживания, остался ритм, яркий звук и хор, вторящий заведёно, что нить всех соединит.
***
Они уходят под вечер. Остаются в квартире лишь пьяные и родные, которые потом тоже разойдутся своими дорогами. Их разведёт время. И, оглядываясь им в спины, Сава ловит последние мгновения, чтобы запомнить этот тоскливый момент. Вряд ли он когда-нибудь свидится с ними снова.
Сава запоздало нагоняет Эрика, вывалившись из потёмок подъезда на свежий воздух, наслаждаясь им, разгоняя жар в голове. Маришка всё-таки умудрилась напоить его из треклятой бутылки.
На улице пахнет сыростью. Город укрыт ночью, а фонари слепят глаза, как будто его окружают звёзды, свалившиеся с неба.
Город ночью — особое место. Удивительно, как преображается в нём жизнь. Неоновые вывески манят, куда-то приглашают; люди собираются в стайки, звучит смех; прохожие — словно густые тени. Хочется задержаться в центре подольше; гулять, разглядывая привычные места в новом ракурсе, только время неумолимо спорит и гонит домой.
Они идут через парк, где пахнет елью и мокрыми перьями. Эрик оглядывается, теряя Саву, а тот медлит возле памятников, вглядываясь в их искажённые лица под жёлтым искусственным светом. В конце концов Сава останавливается перед карикатурной фигурой. Бюст мужчины машет рукой, на груди держит поднос, на котором обычно воркуют голуби, а лицо у него такое недовольное, что даже неинтересно.
Эрик оглядывается снова, проверяя, как далеко от него отбился Сава; затем поспешно разворачивается, наблюдая, как мальчишка, поднявшись на носки, что-то делает с памятником. Быстро вернувшись назад, он с удивлением видит, как Емельянов пририсовывает чёрным маркером мужчине три полоски на щеках, затем старательно обводит кончик его носа, рисуя мордочку кота. Закончив с щелчком крышечки, Сава поворачивается к Эрику и невозмутимо отвечает на невысказанный вопрос:
— Так лучше.
Эрик фыркает со смешком. Сава с улыбкой проходит мимо.
Всё-таки он удивительный. Каждый раз раскрывается в новом свете, меняется. В нём слишком много глубины, неизвестности, в которой легко утонуть. Эрик молчит, думая, о чём говорить. Какую тему поднять? Он в растерянности. Станет ли Сава вообще отвечать?
На выходе из парка, они останавливаются на светофоре перед зеброй. Эрик, воспользовавшись короткой паузой, делает решительный вдох, собирается заговорить, как внезапно Сава его опережает:
— Почему ты сказал, что никогда не будешь с ней встречаться?
Сава продолжает играться с маркером, снимая колпачок, надевая его обратно и продолжая так бесконечно, наслаждаясь приятным щёлканьем пластика о пластик. Полная состыковка.
Этого вопроса Эрик не ожидал. Теряется немного, затем отвечает тихо:
— Потому что она мне не нравится.
После сказанной фразы он чувствует, что впервые говорит правду. Эта истина, она странно ощущается в груди — облегчением.
Сава улыбается, пряча улыбку за волосами. Колпачок от маркера вновь щёлкает о корпус. Светофор мигает и горит зелёным — Сава разворачивается с детской улыбкой, наивно и дерзко спрашивает:
— А кто тебе нравится?
Заволновавшись, Эрик отводит глаза, отвечая:
— Ты знаешь.
Пик странного веселья мальчика достигает апогея, он с широкой улыбкой разворачивается к зебре и ступает на неё, выкрикнув громко:
— Нет, не знаю!
Нет, не знает. Ведь обычно об этом принято говорить вслух. Не молчать, не добиваться каких-то признаний, а говорить честно и прямо — таков мир. В нём всё, что не озвучено — ложно.
В этот момент перед глазами Эрика вновь растрёпанные кудри Алины, белый снег под ногами и поскрипывающая качеля, на которой она сидит, уставившись в небо.
***
— А может, он прав? — говорит она вдумчиво.
Эрик раздражённо вздыхает, прижимаясь плечом к железной опоре. Ему нужно спешить в дом Нары, на репетицию, к Саве. Но оставить девушку в таком состоянии он не может. Они только вышли из школы и её прижало к качелям. Ничего не поделать. Эрик садится на соседнее сиденье. Он готовит ободряющую речь: «Ты же знаешь, что все мы парни...».
Но Алина внезапно поворачивается к нему и говорит:
— Ты мне нравишься.
Она говорит это так просто и безутешно, что Эрик невольно приоткрывает рот.
— Он прав, как бы я ни старалась — не могу выбросить тебя из башки. Ты как заноза, Эрик. Я пыталась, но ты всё время рядом. Эрик, я тебя...
— Не надо, — испуганно вставляет Цимерман.
Не надо, ведь это убьёт их дружбу, а потерять ещё одного друга он не может, не сегодня. Сегодня — проклятый день, худший.
— Всё в порядке, — Алина улыбается, — я привыкла.
Они молчат. Как её поддержать теперь, когда он сам наносит ей непоправимую рану?
Внезапно прерывая тишину, Алина просит:
— Обещай мне только, — она смотрит в его глаза и говорит строго, голос её от этого звучит сипло, — обещай, что признаешься ей в своих чувствах. Той девушке, в которую ты влюблён.
Эрик понуро отводит взгляд, скрывая тяжёлую правду.
Алина продолжает:
— Я знаю, ты такой нерешительный. Хочешь, чтобы всё само сложилось — так не будет.
— Ты злишься на меня? — тихо спрашивает он.
Конечно, она злится.
— Нет. Ты здесь ни при чём. Я сама виновата. Поэтому я знаю, каково будет тебе, если ты не признаешься.
— А если я не смогу?
— Сможешь.
Эрик вздыхает.
— Эрик, посмотри на меня.
Он выполняет её просьбу.
— Ты любишь её?
Он улыбается краешком рта, не способный объяснить, что она — это Сава. Затем его улыбка гаснет, он думает о нём, вновь видит его в своих воспоминаниях, будто бы впервые. В тот день, в машине, в жёлтом свете осени. Его тёмно-карие глаза, освещённые яркой вспышкой солнца, пёстрые веснушки и такое странное выражение на лице — как будто он давно всё про всех знает.
— Люблю.
Коротко и честно.
— Вот видишь — это так просто, — счастливо улыбается Алина.
Эрик поднимается.
— Пошли.
— Я хочу побыть немного одна, — с улыбкой отвечает девушка.
Но Эрик знает, что её нельзя сейчас оставлять. Он тянет ей руку, смотрит твёрдо, упрямо ждёт. Наконец Алина сдаётся, поднимаясь.
— Надеюсь, ты меня когда-нибудь с ней познакомишь, — мечтательно говорит она.
Цимерман хранит молчание, ведь ей действительно суждено познакомиться с его избранником совсем скоро.
***
Люблю — повторяет про себя Эрик.
Сава пружинистым шагом спешит по зебре к тротуару, радуясь, что задел Эрика за живое, как внезапно тот хватает его руку. Пальцы мигом проскальзывают по ладони, ложась на ложбинки меж костяшек, образуя узел. Сава останавливается оторопело, не верит, а Эрик, опережая, тянет его следом. Он больше не оставляет ему выбора. Поспешив за быстрой ходьбой, Сава крепко сжимает его руку в ответ.
Выровнявшись, они идут, будто убегая от незримой атаки. Сердце колотится в груди, а пальцы с наслаждением нежатся друг о друга. Ладонь Эрика крепкая, тёплая. От его руки, от объятия их пальцев Сава чувствует себя донельзя странно. Его словно прошибает электрическим разрядом — жутким, искрящимся, расползающимся от кончика пальцев и пропадающего почему-то в бедре странным покалыванием. Держать его руку невыносимо приятно, и от этого во рту сохнет, и возбуждается тело...
«А он? Он чувствует то же самое?»
«Какая мягкая», — Эрик скользит большим пальцем по тыльной стороне руки Савы, сжимает её крепче, чувствуя ответное движение — такое же усилие с его стороны, как будто он шепчет в ответ — держи меня крепче.
Эрик не отпускает его. Он знает, что поступает правильно. Он обещал быть смелее. Только дышать почему-то тяжело. Он делает глубокий вдох, кусает губу, и снова дыхание сбивается.
Сава рядом, он держит его руку. Может быть, сейчас стоит во всём объясниться? Повернуться к нему и сказать то, что давно наболело. Да вот только Эрик, как безумец, не может остановиться. Он волнуется сильно, задыхается, нервничает и приближает их двоих к автобусной остановке.
Не сейчас, ведь он всё испортит. Горло саднит от холодного воздуха, голова, пересыщенная кислородом и эйфорией, кружится. Не сейчас... Он лишь сильнее сжимает руку Савы. И каждый раз счастливо улыбается, когда мальчишка пожимает его руку импульсно в ответ.
Город проносится перед глазами. Вздыхая, Сава расстраивается, понимая, что момент чего-то очень важного безвозвратно уходит. Он заглядывает в лицо Эрика, но тот смотрит только прямо. Сава с волнением сжимает его руку, будто спрашивая — ты всё ещё здесь? И когда Эрик взаимно пожимает его ладонь, утешающе скользит подушечкой большого пальца по его коже, Сава облегчённо вздыхает. Пусть так. Хотя бы так...
***
В серебристый автобус они заходят по очереди. Сава первый убирает руку, понимая, что ничего не услышит. Он располагается у окна, ставит гитару в ногах и втыкает в ухо наушник, положив руку на рюкзак.
Эрик, расплатившись, садится рядом. Оглядывает салон, убеждаясь, что они одни.
Перед глазами Савы мелькают наскучившие сосны, а его мизинец улавливает лёгкое прикосновение.
Эрик снова скользит по его мягкой коже, осторожно, едва ощутимо. Сава мгновенно переворачивает свою ладонь, сплетая пальцы в ответ. Так легко он перед ним открылся, так нетерпеливо вернул желанное пожимание рук.
Теперь это превращается в ласку. Эрик оглаживает пальцами кисть Савы, проводит чёрточки по каждой ложбинке линий на его ладони. Он ищет его взгляд, но Сава склонил голову, укрывшись за густой пеленой прядей, умело скрывая своё смущение.
Сава также оглаживает ладонь Эрика, затем нетерпеливо вновь скрещивает пальцы, не желая прекращать эти странные «объятия».
Для них эта поездка домой значит многое. Эрик лишь жалеет о том, что не может решиться и смахнуть пару прядей Савы за ушко, чтобы посмотреть на него. Но Сава этому напротив рад — его губы приоткрыты, ресницы подрагивают, а на щеках разливается румянец. Он рад, что Эрик не видит, как много он для него значит. Он так часто представлял себе их близость, он ненавидел себя за откровенные мысли, а сейчас робеет от одного рукопожатия. От этого болят сердцевины ладоней — от мыслей, что ему недостаточно, что так сильно хочется большего.
***
Дома не спят. Мама на кухне проверяет за обеденным столом тетради. Георгий в гостиной, играет в приставку, бросив на столе документы и заснувший намертво ноутбук. Напряжение в груди Савы нарастает моментально, стоит только переступить порог. Он раздевается быстро, оглядывается украдкой на Эрика, а тот невозмутим, как скала. Неужто его вся эта ситуация не заботит? О его несерьёзности Сава переживает, хмуря брови.
Мама просит подойти Эрика, тот на кухню, объясняет, что подойдет позднее. Сава тем временем как в страшном сне поднимается по лестнице.
Это невозможно. Они так не могут. Ему стыдно перед образом мамы в своей голове; стыдно, что он так озабочен Эриком; стыдно, что позволяет себе забыться. Вот он оказывается возле своей двери.
Эрик шепчет:
— Сава.
Мальчишка разворачивается, потерянно смотрит в потёмках на сводного брата, приоткрывает губы, но не может выразить боль. Эрик это чувствует и спрашивает осторожно, тихо, стараясь его не вспугнуть:
— Я зайду, ладно?
Сава молчит. Не понимает, что это значит.
— Сава, — шепчет Эрик, вновь привлекая к себе внимание.
Его глаза в сумеречном свете блестят странной решимостью.
— Не закрывай дверь.
Сава робко кивает, Эрик срывается с места, бросив вещи у двери, и спускается вниз, провожаемый взволнованным взглядом. В ушах мальчика всё ещё звучит тихий вопрос:
Я зайду, ладно?
***
Сава не спит. Его тело точно камень на мягкой перине. Он лежит согнувшись, прижимая руки к голове. На часах давно полночь. Эрика нет. В комнате тихо и пусто, только луна пробивается в окно, выбеливая квадраты на полу. Дверь впервые не заперта.
Почему его до сих пор нет?
В сотый раз Сава молит Эрика прийти. Просит, потому что боится в нём разочароваться; просит, потому что боится подняться и сделать ответные шаги.
В своих мыслях он блуждает от правильного к противоположному. Он убеждает себя, что эта фраза ничего не значит — что сам визит Эрика в его комнату просто за какой-то ерундой. Но время неумолимо всё портит. Если бы Эрик хотел прийти раньше, он бы так и сделал.
На часах 00:31
Сава мучает себя голосом разума. Просит прекратить надежды, просит подняться и закрыть дверь; затем говорит, что всё это ошибка, что Эрик не придёт; затем, чуть ли не до плача, просит обратному случиться. Он хочет избавиться от всех этих мыслей. Он ищет тишины. Считает в уме до десяти, затем до сотен и не находит покой.
Луна блуждает по небу, захватив своим светом босую ступню Савы. Он в широкой футболке, домашних бриджах, так и не переоделся, чтобы приготовиться ко сну. Он ждал Эрика до последнего, но нашёл лишь одиночество.
Ему неведомо, что дверь в его комнату уже приоткрылась...
Сава лежит, повторяя в уме заведённо: приди!
И в момент, когда матрас рядом проседает под чужой тяжестью, он распахивает широко глаза, не веря, что это случилось. Затем его тело обхватывают руки и сильно притягивают к себе. Сава прижимается лопатками к плоской груди, чувствует, как его оплетает дурманящий сладкий аромат, присущий только Эрику. Наконец находит его руку на своей груди, мгновенно ныряет привычным движением сквозь знакомые до боли пальцы, сплетая их в крепкий замок, делает вдох и чувствует, как его шею щекочет мягкое тёплое дыхание.
— Спокойной ночи, Сава, — тихо шепчет его голос.
Не способный ответить, мальчишка лишь судорожно вздыхает и крепче сжимает его руку в своей.