Бригада: Предубеждение

Стрелки часов перевалили за восемь, но «Метрополь» только начал набирать обороты.
Люстра надо мной слепила глаза, отражаясь в золоте тарелок и хрустальных рюмках.
Официанты скользили между столиками бесшумными тенями, унося остатки осетрины и недопитый коньяк.

Я сижу напротив двух мужчин, от которых пахнет дорогим табаком, кожей и деньгами.
Валера по-хозяйски развалился на диване, крутит в пальцах зажигалку, хоть и не курит и смотрит на дверь, за которой только что скрылись наши потенциальные партнеры.
Белов сидит ровно, спокойный, как удав, и медленно пьет минералку.
Он всегда так — не пьет на деловых встречах, даже если сделка уже в кармане.

–Ну и рожи, – Филатов наконец хмыкнул и отбросил зажигалку на стол, повернув голову к Саше – Ты видел, как тот, в сером, на меня смотрел? Как будто я ему должен.

–Ты всем должен, – Белов усмехнулся уголком рта, но глаза остались холодными –Вопрос в том, стоят ли их миллионы наших нервов.

Они говорили о людях, которые полчаса назад подписали с нами предварительное соглашение о поставках щебня.

Или не щебня.
Какая разница?

Цифры были главным.

Я не вмешивалась в их мужской трёп.
Я открыла свой блокнот — темно-синий, в твердой корочке, купленный в книжном за три рубля, но это был мой талисман.
На чистой странице уже лежали колонки цифр, которые я вывела еще до того, как они вошли.

Сделка была не просто сложной.
Она была скользкой, как мыло.

Двадцать процентов — наличными, остальное — через счета-фактуры с отсрочкой платежа в три месяца.

Но я видела на два хода вперед.

Пока Валера и Саша обсуждали, «стоит ли верить их слову», я уже прикинула, что задержка на две недели съест нашу маржу на восемь процентов. Что их транспортная компания, судя по открытым данным, имеет три судебных иска о невыплате долгов. Что текущая ставка рефинансирования, о которой они и не думают, если брать валютный кредит, даст нам плюс четыре процента, если мы оплатим поставку не рублями, а баксами в оффшор.

Я любила эти столбики.
Единицы, десятки, сотни тысяч. Они не врали, не юлили, не смотрели на меня, как на пустое место.

Валера смотрел на мои пальцы.
Саша смотрел на мои руки, когда я быстро писала.
Никто не смотрел на то, что я пишу.

Зря.

–Кать, – Белов вдруг обратился ко мне – А ты что думаешь? Весь вечер молчишь.

Поднимаю голову, защелкнула ручку.

–Думаю, что тот, в сером, врёт. – сказала я ровно – Когда он называл цену за баррель, он смотрел не на нас, а на своего партнера. Он сверялся. У них есть запасной вариант. Они уйдут к «Трансснабу», если мы не дадим им рассрочку.

Валера поперхнулся кофе.

–А ты откуда знаешь?

–Логично. – постукиваю ручкой по блокноту – Я пересчитала их расходы. Если они берут у нас партию по их же цене, они уходят в минус на три процента. Это не бизнес, это слив. Они или идиоты, или у них уже есть договоренность с перекупщиком на стороне, который купит у них с наценкой. Второй вариант вероятнее. Поэтому они и тянули с подписью.

У столика стало тихо.
Валера медленно поставил стакан на стол, Белов выдохнул дым к потолку.
На его лице не дрогнул ни один мускул, но я заметила, как он чуть сжал челюсть.
Это был его жест «я слушаю внимательно».

–Я тоже про это думал. – сказал он коротко – Какие у тебя варианты?

–Даём им не двадцать процентов наличными, а пятнадцать. Остальные пять — аккредитивом через банк, с платежом через месяц. Если они сливают, банк не подтвердит платеж, и мы остаемся при своих. Если они работают честно — мы получаем те же деньги, но с процентами на депозит. Плюс мы выигрываем месяц, чтобы проверить их склады. Я записала.

Переворачиваю блокнот и показываю им аккуратные колонки: сумма, проценты, риски, возможная прибыль в трех сценариях.
Пессимистичный давал нам все равно плюс, а не минус.
Оптимистичный — в два раза больше, чем они рассчитывали.

Саша взял блокнот, посмотрел на мои записи, потом на меня.
Долго, тяжело, как на равную.

–Откуда ты знаешь, как они считают? – просто спрашивает.

–Я ведь юрист, если вы ещё не забыли. Я каждый день читаю, как люди пытаются друг друга обмануть. Эта сделка — не самая сложная. Просто надо уметь считать.

Филат хлопнул ладонью по столу, рассмеялся.

–Катька, ты золото! Ну что, Белый, берём её в долю?

Белов все еще смотрел на меня. Потом кивнул, словно собирал в голове риски.

–Берём. Но аккуратнее с цифрами. Не хочу, чтобы они нас обошли.

Закрываю блокнот, убираю ручку в сторону.

За окном «Метрополя» шумела Москва, неоновая вывеска казино через дорогу мигала красно-синим.

90-е.
Здесь всё решали не слова, а деньги, и тот, кто умел их считать, выживал.

–Мне не нужна доля, я тут не за этим. – делаю небольшой вздох, поднося бокал с водой к губам – Просто знайте: если они тянут с подписью больше двух дней, значит, я была права. И нужно выходить из игры.

Делаю глоток на паузу, когда официант приносит заказы с какой-то едой и продолжаю, как тот уходит:

–Тогда завтра подготовлю проект аккредитива. Отправлю к вам в офис.

Белов молча поднял стакан с минералкой и сделал глоток.
Это значило больше, чем любой тост.

Когда официант скрылся за тяжелой портьерой кухни, я снова опустила глаза во вновь открытый блокнот.
Цифры были ровными, аккуратными, и от этого на душе становилось спокойнее.

Но только на секунду.

Потом в голову снова полезло то, от чего я так старательно отгораживалась весь вечер.

Пчёлкин.
Три дня.

Три дня тишины, и ни одного звонка, ни одной записки.

Я даже не знала, всё ли у него хорошо, но спрашивать ребят не собираюсь.

Мысли о нём приходили всегда некстати — вот как сейчас, когда на столе лежали расчеты, которые могли принести нам полмиллиона.
Я смотрела на колонки цифр, а видела его лицо — растерянное, почти детское, каким оно было в ту ночь, когда он смотрел на меня из под подушки.
А потом утро, и его запах на ней же.

Он не сказал, зачем ушёл, а я не спросила куда.

Я вообще никогда никого не спрашивала.

Валера что-то рассказывал про новый ресторан на Тверской, Белов кивал, увлечённо слушая.
А я механически перелистывала страницы блокнота, и на чистом листе вдруг вывела его имя.
Вывела и тут же зачеркнула, резко, до дырки в бумаге.

Зачем я это делаю?

Он взрослый мужчина, он волен пропадать сколько угодно.
Но эта пустота внутри, это ощущение, что я чего-то не договариваю себе самой, — оно мешало.
Мешало считать проценты, мешало улыбаться, мешало быть той самой Немцовой, которая всегда на два хода впереди.

Поднимаю глаза и встречаюсь со взглядом Белова.
Он смотрел на меня внимательно, чуть прищурившись, как смотрел, когда замечал чужую слабость.

Но ничего не сказал.
Только пододвинул ко мне тарелку с закуской, будто я могла забыть поесть.

Я взяла вилку, поковыряла салат, но кусок в горло не лез.
Мне нужно было домой.
Нужно было закрыться в своей комнате, включить телефон и просто сидеть, глядя в потолок, пока не перестанет ныть где-то под ребрами.

Это уже походит на какую-то долбанную депрессию.

Ловлю себя на том, что опять рисую в блокноте какие-то завитки, и заставила руку замереть.

Белов всё ещё говорил, но его голос превратился в ровный шум, похожий на гул неоновой вывески за окном.
Я кивала в нужных местах, даже улыбалась уголком губ, а внутри считала минуты до того момента, когда смогу встать из-за стола и выйти на холодный воздух.
Валера предложил тост за удачную сделку, я подняла бокал с водой и коснулась стекла губами, чувствуя, как лёгкая дрожь пробегает по пальцам — от усталости или от того, что я снова вспомнила его руки на своей талии.

Вспомнила, как он лежал на моей груди, как я перебирала его волосы, и как его ладонь скользнула по бедру, оставив синяк, который теперь проступал тёмным пятном под тонкой тканью брюк.

Машинально провожу пальцами по этому месту, будто проверяя, что оно ещё там, и тут же отдёрнула руку, поймав себя на этом жесте.

Водолазки стали моей униформой в последние дни — высокий воротник скрывал следы его губ на шее, те самые отметины, которые я разглядывала каждое утро перед зеркалом, смешивая злость и что-то другое, чему я не давала названия.

–Ты с нами? – Саша окликнул, и я вздрогнула, как будто меня выдернули из глубокой воды – Мы говорим, что завтра в одиннадцать подъедем к тебе с документами, если удобно.

–Да, – отвечаю, и голос прозвучал ровно, почти спокойно – В одиннадцать так в одиннадцать. Я буду дома.

Он кивнул, и я заметила, как его взгляд на секунду задержался на моём воротнике.
Белов был не из тех, кто задаёт лишние вопросы, но он видел больше, чем показывал.

Отвожу глаза и делаю вид, что изучаю счёт, хотя цифры плыли передо мной, не складываясь в знакомые комбинации.

Скоро Новый год.
Оля звонила вчера, голос у неё был весёлый, звонкий, она говорила про живую ёлку, про то, что Саша уже нарядил её верхушку звездой, и про то, что все свои придут к ним, и чтобы я ничего не брала с собой, только себя.

Уговор был без подарков, но я знала, что Оля врёт — она всегда говорила так, а потом сама дарила всем по три подарка и обижалась, если в ответ получала открытку.
Я уже решила, что завтра съезжу в «ЦУМ» и куплю что-нибудь Сашке, их сыну, — конструктор или железную дорогу, что-нибудь такое, во что он сможет играть, как подрастёт. А Оле можно взять те серёжки, что я видела в ювелирном, лёгкие, с яркими камнями, запоминающиеся. Они ей подойдут.

Снова провела пальцами по бедру — синяк уже начинал желтеть по краям, но в середине оставался тёмным, и это почему-то отзывалось во мне странным спокойствием.

Он не пропал совсем, значит, и он не пропал, этот Пчёлкин.
Хотя, может, я просто цеплялась за любую зацепку, чтобы не признаваться себе в том, что мне его не хватает.

Завтра я поеду за подарками, потом встречусь с Беловым, потом, возможно, ещё раз пересчитаю ту сделку, чтобы не оставить ни одной лазейки для тех, кто тянет с подписью.
И если мысли о синих глазах снова полезут в голову — я просто зачеркну их в блокноте, как зачеркнула его имя, и пойду дальше.

Потому что так я умела.
Потому что по-другому я не умела вовсе.

–Прошу прощения.

Голос официанта — мягкий, ненавязчивый, почти извиняющийся — упал в тишину зала, и мне показалось, что где-то надо мной разорвалось небо.

Гром среди ясного дня.

Валера осёкся на полуслове, улыбка ещё висела на его губах, не успев растаять.
Белов медленно повернул голову, всматриваясь в полумрак, пытаясь понять, что происходит.
А я подняла взгляд от бокала с водой — и всё внутри меня остановилось.

Замерло.
Оборвалось.

Официант — молодой парень в белоснежной рубашке, накрахмаленной до хруста, — держал в руках букет.
Тяжёлый, пышный, кроваво-алый, перевязанный атласной лентой, которая ловила свет и вспыхивала холодным шёлком.

Он наклонился и аккуратно, почти благоговейно, положил его на соседнее кресло — рядом со мной.
Так, чтобы я не могла не заметить.

Лепестки дрогнули, и на тёмную обивку упали две прозрачные капли воды, как слёзы.

–Вам просили передать. – произнёс он и, не дожидаясь ответа, растворился в полумраке зала, унося с собой запах влажной зелени и чего-то чужого, навязчивого.

Тишина.

Всё моё тело напряглось, как струна, перетянутая до звона, до тонкого, звенящего предела.
Плечи окаменели. Пальцы сжались в кулак под столом, и я почувствовала, как ноготь впивается в ладонь — до боли, до отчётливого следа, до белой полосы, которая медленно наливалась алым.

Я смотрела на цветы.
На их шипы — острые, хищные, идеальные.
Пыталась выровнять дыхание, но оно сбивалось, рвалось, как будто я пробежала километр, а потом ещё один — на скорость, без остановки.

Букет был не просто дорогим.
Он был выверенным. Точным. Без единой лишней детали — ни случайного листа, ни неверного оттенка.

Точно такой же, как и тогда.
До мелочей.
До этого самого атласного банта, который я ненавидела.

–Перепутали, что ли? – Филатов произнёс это тихо, но я услышала в его голосе недоверие, смешанное с чем-то ещё — тревогой, может быть.

Я не ответила.
Я вообще не могла ничего сделать, даже дышать.

Валера переводил взгляд с букета на меня и обратно, и я чувствовала, как он собирается задать новый вопрос, как он мысленно перебирает варианты, ища логику там, где её не было.

Они были красивыми.
Почти неестественно красивыми, как будто их вырастили в теплице, где не бывает ни ветра, ни дождя, ни случайностей.

И от этой красоты мне стало тошно.
Горько. До спазма в горле.

Я знала, кто их прислал.
Знала, потому что только один человек мог прислать эти чёртовы розы — молча, без записки, без имени, оставляя меня в мучительной неизвестности, которая на самом деле не была неизвестностью вовсе.

Это была пытка.
Тонкая, выверенная, как и он сам.

Плеханов.
Он где-то рядом.

Внутри меня что-то оборвалось — не резко, а вязко, медленно, как будто кто-то потянул за нитку, и она лопнула где-то глубоко в груди, оставив после себя саднящую пустоту.

Я смотрела на розы и видела не цветы, а его руки.
Его пальцы на руле — уверенные, слишком спокойные.
Его глаза, смотрящие в стену перед нами, в которую он стремительно вёл машину.

Шипы на стеблях блестели в приглушённом свете ресторана, и я вспомнила, как в прошлый раз они рассекли мне кожу на ладони — тонко, почти без боли, но оставив след, который не заживал до сих пор.

Перевожу дыхание.
Короткое, рваное, как у зверя, загнанного в угол.
И чувствую, как Филатов замер напротив, ожидая моего слова.

Но я не могла говорить.
В горле стоял ком — плотный, горячий, как будто я проглотила уголёк, и он медленно тлел, обжигая изнутри.

Опускаю глаза на свои руки, сжатые в кулаки под столом, и вспоминаю, как крёстный смотрел на меня, когда я приходила к нему.
Как он не поверил.
Не поверил, когда я рассказала про скорость. Про то, как Плеханов выжал педаль на пустой дороге, и стрелка спидометра дрожала на отметке, от которой у меня внутри всё холодело, а он смеялся — спокойно, уверенно, — и говорил, что мне нужно просто согласиться.

Что это неизбежно.
Что так будет лучше.

И вот теперь эти розы лежали рядом, на соседнем кресле, как немое напоминание о том, что он не отступился.

Они появились в самый неподходящий момент — когда я уже почти забывала, почти расслабилась, почти начала верить, что смогу выдохнуть.

Что этот кошмар закончился.
И вот — снова.

Чувствую, как Белов шевельнулся на стуле.
Слышу его голос — чуть напряжённый, с металлической ноткой:

–Плеханов... – кивает куда-то за мою спину и щурится – Это от него?

Поднимаю на него глаза, когда тот возвращает свои.
Саша смотрел на меня с тяжестью, но без подозрения — он не знал.
Он просто видел, что со мной что-то не так, что кто-то за моей спиной наблюдает, и это его насторожило.

Валера продолжал переводить взгляд туда и обратно, и я видела, как он мысленно перебирает варианты — от «это ошибка» до «это угроза».

Открываю рот, чтобы сказать что-то — что угодно: «не знаю», «наверное, ошибка», «это какой-то прикол», — но слова застряли где-то между лёгкими и горлом, и вместо них вырвался только тихий, сиплый выдох.

Беспомощный.
Почти жалкий.

А потом я почувствовала это.
То самое чувство, которое я научилась распознавать за годы — ощущение чужого взгляда.

Тяжёлого, настойчивого, не отпускающего.
Он ложился на мои плечи, как груз, прижимал к земле, заставлял кожу покрываться мурашками.

Я не оборачивалась, не поднимала глаз, но всем телом знала: он где-то здесь.

В этом зале. За столиком в тени. Или у стойки бара. Или просто прошёл мимо, остановился, глядя на меня сквозь стекло, и теперь смотрит, ждёт, наблюдает.

Я ярко это чувствую.
Как будто между нами была невидимая нить, которую он дёргал сейчас, когда хотел, чтобы я помнила о предложении.

О том, что он не отступится.
О том, что он всегда рядом.

Сжимаю пальцы сильнее, до боли в суставах, до хруста, и заставляю себя сделать вдох.
Медленный, глубокий, почти противный — потому что каждая клетка моего тела сопротивлялась, кричала, что нельзя расслабляться, нельзя верить, что это просто случайность.

Что это просто цветы.
Что это просто совпадение.

Плеханов не верил в случайности.
Он верил в планы.

–А это мы сейчас и узнаем... – Валера начал подниматься, его ладонь уже легла на край стола, и я видела, как он собирается пойти туда, куда указывал Саша.

Только этого не хватало.
Я не собираюсь тащить вас в свою драму жизни и вступаться за меня.

Резко поднимаю руку, останавливая его, и растягиваю губы в улыбку, которая, я знала, выглядела так, будто мне натянули на лицо чужую кожу.
Щёки заныли от непривычного напряжения.

–Всё нормально, – голос прозвучал ровнее, чем я ожидала, хотя внутри всё дрожало – Просто дайте мне пять минут.

И я встала сама, прежде чем кто-то успел возразить.

Оборачиваясь, сразу нашла его взглядом — Дима сидел в дальнем углу ресторана, за столиком, который был наполовину скрыт декоративной перегородкой из тёмного дерева.
Компания вокруг него была шумной, несколько мужчин в расслабленных позах, смех, разговоры, бокалы, и он — с бокалом в руке, вполоборота, но смотрящего прямо на меня.

Он не улыбался.
Он не делал никакого жеста.
Просто смотрел, как я смотрю на него, и в этом взгляде было что-то спокойное, почти изучающее, как будто он наблюдал за реакцией подопытного.

Делаю шаг к их столику, и воздух в зале стал плотнее.
Каждый шаг давался тяжело, подошвы туфель скользили по гладкому полу, но я заставляла себя идти.

Спина прямая, плечи расправлены — я не покажу ему, что его цветы выбили меня из колеи.
Я не доставлю ему этого удовольствия.

Подойдя ближе, я заметила, что его компания притихла.
Они почувствовали перемену в воздухе, почуяли что-то неладное, хотя никто из них не знал, что происходит.

Дима поставил бокал на стол и откинулся на спинку стула, ожидая.

Я не остановилась, глядя на него, чувствуя, как злость уже стучит в висках.
Он поднял голову, и я увидела в его глазах ту же самую настойчивость, которую знала слишком хорошо — настойчивость человека, который привык получать то, что хочет.

Киваю почти незаметно, словно поправила волосы, в сторону выхода к коридору, куда сама и направляюсь.
Не видела, но точно знаю, что он последует за мной.

Коридор за рестораном был узким, с приглушённым светом и запахом старого дерева и воска.
Я остановилась у окна, выходящего во внутренний двор, где фонари размывали темноту жёлтыми пятнами.
Спиной к двери, лицом к стеклу, я ждала его шагов — и они не заставили себя ждать.
Лёгкий скрип паркета, почти бесшумный, но я его услышала.

–Забери их, – сказала я тихо, но твёрдо – Я не принимаю от тебя подарки.

Поворачиваюсь.
Он стоял в двух шагах, руки в карманах брюк, плечом опираясь о стену.

На нём был тёмный пиджак, рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу — нарочитая небрежность, которая стоила больше, чем иной галстук.
Он смотрел на меня так, будто видел сквозь одежду и кожу, до самых мыслей, которые я пыталась спрятать.

Я выдержала этот взгляд.

Он склонил голову чуть набок, и лёгкая улыбка тронула его губы, не задевая глаз.

–Это не подарок, – ответил он спокойно, так, будто мы обсуждали погоду – Это напоминание.

–О чём? – мой голос дрогнул, хотя я пыталась это скрыть.

Дима шагнул ближе — один шаг, не больше, но пространство между нами сжалось до размеров, которые я ощутила плечами.

–О том, что ты всё ещё должна мне ответ, – он произнёс это ровно, без давления, но в каждом слове было железо – И что время, которое я тебе даю, не бесконечно.

Скрещиваю руки на груди, защищаясь от его близости, и заставляю себя дышать ровно.
Он ждал, и в этом ожидании не было нетерпения — только та самая настойчивость, которая когда-то показалась мне надёжностью, а теперь читалась как давление.

Я помнила его предложение: слишком гладкое, слишком похожее на клетку с золотыми прутьями.

Он не понимал, почему я отказалась.
Он привык, что люди соглашаются.

–Дима, я уже сказала «нет». За ужином у твоих родителей, когда вы впервые завели этот разговор, я сказала «нет». После филармонии, когда ты решил, что может напугать меня до согласия несясь в стену недостроя, я тоже была против. И сейчас я говорю «нет». Сколько раз тебе нужно повторить, чтобы ты услышал?

Он смотрел на меня с таким видом, будто я говорила на незнакомом языке.
Брови медленно поползли вверх — не в гневе, а в искреннем недоумении, от которого у меня внутри всё похолодело.

Потому что это не было притворством.
Он правда не понимал, о чём я.

–Кать, – он произнёс моё имя с той же интонацией, с какой объясняют ребёнку очевидное – О какой стене ты говоришь? Напугал? Я помню, что мы поехали за кофе, что хорошо проводили время. Но я никогда не угрожал тебе. И уж точно не делал ничего, что можно было бы назвать давлением. Зачем ты придумываешь то, чего не было?

Воздух в коридоре стал вязким.
Я смотрела на его лицо — спокойное, почти обиженное — и чувствовала, как злость разрастается внутри, вытесняя остатки самообладания.

Он говорил это так искренне, так уверенно, что на секунду я сама усомнилась: а было ли?
Но воспоминания о той дороге, о его руке на моём колене, о том, как машина вильнула в сторону бетонной стены — они были слишком яркими, слишком реальными.

Я помнила страх, который сжал лёгкие, и его голос, тихий и ровный: —«Мне нужно, чтобы ты согласилась на эту свадьбу».

Чувствую, как внутри что-то вспыхнуло — не злость, а ледяная, тяжёлая волна, поднимающаяся откуда-то из-под рёбер.
Он стоял передо мной, такой уверенный, такой гладкий, и говорил это с абсолютно честным лицом.

Ни один мускул не дрогнул.
Плеханов не отводил взгляд, не нервничал, не запинался.

–Ты вёз меня за кофе после концерта, это правда. – начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал – Ты разозлился, когда я просила остановить машину. Ты сказал, что я слишком высокомерная. А потом ты нажал на газ и направил машину прямо на стену. Ты остановился в сантиметре, Плеханов. – делаю паузу, когда в глазах начинает щипать от воспоминаний – Ты рассмеялся, когда увидел безумный страх в моих глазах. Это было угрозой. Ты это делал.

Дима покачал головой, и в этом движении было что-то почти сожаление, но не о том, что он сделал, а о том, что я, и по его мнению, тоже придумываю.

–Немцова, я не смеялся. Я не давил. Я никогда не давил на женщин. – делает шаг ко мне, и я невольно отступила на полшага, пока не упёрлась спиной в подоконник – Я предлагаю — ты отказываешься. Я жду и это называется уважение. – в его глазах искреннее удивление – А ты сейчас рассказываешь мне какую-то историю про стену, про угрозы... Я не понимаю, откуда это. Может, ты переутомилась? Может, тебе стоит отдохнуть?

Последние слова он произнёс с такой тёплой, почти отеческой заботой, что меня захлестнуло уже не раздражение, а тошнотворное ощущение, что я разговариваю с человеком, который либо гениально врёт, либо действительно живёт в другой реальности.

И эта его искренность была хуже любой угрозы.

Потому что угрозу можно отразить, можно назвать её угрозой, можно обвинить его.
А как отразить человека, который смотрит на тебя ясными глазами и говорит, что ничего не было?
Который так уверен в своей правоте, что ты сама начинаешь сомневаться: а я не придумываю?

–Я помню всё, – отвечаю, сжимая пальцы на предплечьях – Каждую секунду. Твою руку на своём колене. Твоё лицо, когда ты улыбался, глядя на стену. Твой голос, когда ты сказал: «Ты видела своё лицо?». Это было после филармонии, когда ты обманом повёз меня якобы пить кофе. После того как явился вместо крёстного на концерт. Мы поехали на твоей машине, хотя я была с водителем...

Дима замер.
На мгновение в его глазах что-то мелькнуло — не узнавание, нет, скорее досада, как у человека, который понял, что поймал на нестыковке, но уже дослушает до конца.

–Немцова... – вздохнул, будто говорил с капризным ребёнком – Мы просто заехали в кафе на разговор. Ты была расстроена, говорила о работе, и я не поднимал тему о браке. Я слушал. Потом отвёз до водителя обратно к филармонии, подарил цветы и...всё. Больше ничего.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разрастается холодная пустота.

Он не лгал.

Я видела ложь — мой недожених-итальянец лгал, однокурсники лгали, люди лгали, и у всех была своя механика: кто-то отводил глаза, кто-то говорил быстрее, кто-то начинал жестикулировать.
Дима стоял спокойно, ровно, и его голос звучал так, будто он повторял эту историю не первый раз — не для меня, а для себя.

Он не помнил.
Или он переписал свою память так глубоко, что сам поверил в эту новую версию, где не было стены, не было крика, не было железных пальцев, сжимающих мою кожу, когда я пыталась их скинуть.

–Значит, – я говорила медленно, чувствуя, как дрожит подбородок, но не позволяя себе сорваться – Ты хочешь сказать, что я всё это придумала. Что у меня галлюцинации. Что я сумасшедшая...

Плеханов чуть склонил голову, и в его глазах появилось выражение, от которого внутри всё сжалось — жалость.
Он смотрел на меня так, будто я действительно была больна и он был единственным, кто видит это.

–Я не говорю, что ты сумасшедшая, – сказал мягко – Я говорю, что ты могла неправильно понять ситуацию. Стресс, усталость, переживания. Ты сама сказала, что тебе пришлось много работать в последнее время. Мозг иногда достраивает то, чего не было, чтобы объяснить себе что-то. Это нормально. Это не стыдно. Я могу помочь тебе найти хорошего специалиста.

Делаю вдох, глубокий, до боли в лёгких, и смотрю ему прямо в глаза — туда, где, как я думала раньше, была какая-то глубина, а теперь была только отполированная до блеска пустота.

–Не подходи ко мне больше, – говорю тихо – Не присылай цветы. Не звони. Если увижу тебя в ресторане — уйду. Если увижу у дома — вызову охрану. – сокращаю дистанцию и вскидываю подбородок – Я не знаю, кто ты сейчас, Дима. Но тот, кто вёз меня к стене, — он был. Я это помню. И пока я это помню, ты для меня — опасность, а не спасение.

Он молчал несколько секунд, потом медленно кивнул, и в этом кивке не было согласия — только снисходительное понимание, что он даёт мне время на мои иллюзии.

Обхожу его и иду обратно к своему столику, и шаги мои были такими же ровными, как и голос.
Спина прямая, улыбка лёгкая, натянутая, подбородок вверх.

Я не позволю его давлению поглотить меня.
Ведь самое страшное — это не когда тебе угрожают, а когда угрозу стирают из реальности, как будто её и не было, и ты остаёшься одна с памятью, которая никому не нужна, даже тебе самой.

***

Я сидела за бывшим отцовским столом уже больше часа, перебирая папки с делами.
Юридические бумаги — договоры, иски, выписки — всё это было таким же пыльным и безжизненным, как и сам кабинет.
Беру очередную стопку, пролистала, не вчитываясь, и отложила в сторону.
Глаза устали от мелкого шрифта, и я откинулась на спинку кресла, глядя в потолок.

Взгляд упал на календарь, висевший на стене над сейфом.
Крупные цифры «29» декабря.

Восемь месяцев.
Уже восемь месяцев прошло, как я приехала на похороны Нины Павловны и осталась чтоб разбираться с наследством.

Вспоминаю, вечер в ресторане «Метрополь».
Когда я вернулась за стол после разговора с Плехановым, они оба внимательно посмотрели на меня.
Я улыбнулась, сказала, что всё хорошо, что не о чем беспокоиться, просто друг детства.
Они вроде как поверили, но я заметила, как Белов напрягся.
Он всегда умел скрывать эмоции, но в тот вечер что-то в его глазах было не так.

Розы, которые Дима неожиданно подарил мне в тот вечер, я оставила в ресторане.
Просто поставила их в вазу и ушла, не оглянувшись.

Как и те, что он подарил мне после филармонии, — они так и увяли на полу в прихожей, так и не дождавшись, когда я найду для них время, которое я и не собиралась искать.

Я знаю, почему я так поступаю.
Потому что всё это кажется мне ненастоящим, слишком правильным, слишком красивым.

А вот тюльпаны от Пчёлкина...
Смешно, но я помню, как переставила их из банки в вазу.
Просто переставила, не задумываясь.

А потом заметила, что каждый день подрезаю их стебли и меняю воду, даже не обращая на это внимания.
Они стояли на подоконнике, и я смотрела на них каждый раз, когда проходила мимо, но осознавала это только когда замечала, что делаю это снова.

Странно, да?
Человек, который дарит тебе цветы, может не значит для тебя ничего, а букет, который ты даже не ждала, становится чем-то, о чём ты заботишься, даже не думая об этом.

Перевела взгляд с календаря на стол.
Папки, бумаги, старый ежедневник отца.

Открываю его, как делала уже сотню раз, надеясь найти хоть что-то, что объяснило бы мне, что произошло в тот день.
Но всё было как всегда — сухие записи, встречи, консультации. И одна странная пометка: «17:00 — встреча с Г., важно».

Без фамилии, без телефона, без адреса.
Просто «Г.».

Закрываю ежедневник и смотрю на картину с парусником.
Она висела над диваном, и я думала о том, что он также сидел тут, рассматривая морские волны, которые всегда его успокаивали.

Встаю из-за стола и подхожу к окну.
За ним был вечер, заснеженные деревья на заднем дворе.

Я думала о Белове, о его напряжённом взгляде, о том, как он смотрел на меня в ресторане, когда я вернулась после разговора с Плехановым.
Знаю, что он не поверил мне до конца.
Он чувствовал, что я что-то скрываю. Но он не знал, что это было.

Я вернулась к столу и снова посмотрела на календарь.
«29» декабря.

Через два дня нужно идти к Беловым на празднование Нового года, а я даже не знаю, будет ли он там или нет?

Мысли о Вите приходили сами собой, без приглашения.
Я ловила себя на том, что смотрю на телефон, будто ожидая звонка, хотя сама себе запрещала об этом думать.

Вторая неделя — и ни одного звонка, ни одной записки.
Он просто растворился, как будто его и не было.
Но следы остались — не только на моей коже, но и где-то глубже, в том месте, которое я старалась не тревожить.

Каждое утро, проходя мимо зеркала, я невольно проводила пальцами по шее, там, где его губы оставили свои метки.
Они давно исчезли, но память о них была острее, чем любая боль.

Достаю из ящика стола старую фотографию — мы с отцом на рыбалке, мне лет двенадцать.
Он смеётся, держит удочку, а я смотрю на него с обожанием.

Тогда мне казалось, что он знает ответы на все вопросы.

Теперь я понимаю, что он был таким же потерянным, как и я сейчас.
Может быть, поэтому я так цепляюсь за эту букву «Г.» — потому что она — единственная ниточка, которая может привести меня к правде, которую он унёс с собой.

Но что я буду делать, когда найду её?
Этого я не знаю.

Снова перевожу взгляд на ежедневник отца.
Эта буква преследовала меня все эти месяцы.
Я перебрала всех его клиентов, партнёров, знакомых, но никто не подходил под это обозначение.

За окном начало темнеть, снег пошёл гуще.
Я подумала о том, что через два дня — Новый год, и мне придётся сидеть за столом и улыбаться, поддерживать разговор, делать вид, что всё в порядке.
А внутри будет этот холод, который не проходит, который я ношу в себе как застарелую болезнь.

И где-то там, в этом же городе, может быть, в нескольких кварталах от меня, Пчёлкин — живёт своей жизнью и не вспоминает меня в момент.

Или вспоминает?

Я сидела, глядя на телефон, и пальцы сами тянулись к трубке.
Всё это время я училась не звонить ему первой, не искать встреч, не напрашиваться.
Но сейчас, когда за окном кружил снег, а в доме было тихо, я вдруг поймала себя на том, что уже сняла трубку и начала набирать номер Вити, который я знала наизусть, как молитву.

Замираю.
Палец завис над последней цифрой.

И в эту секунду я увидела себя со стороны — женщину, которая сидит в своём кабинете, сжимая трубку, и готова унизиться до того, чтобы выяснять, где он, с кем он, думает ли он обо мне.

И мне стало себя жалко.
По-настоящему жалко, до противной тяжести в груди.

Потому что я знала: если я позвоню, и он ответит — я сорвусь.
Начну задавать вопросы, на которые не имею права, или хуже — промолчу, и это молчание будет громче любых слов.

Кладу трубку обратно.
Провожу ладонью по лицу, чувствуя, как горячая кожа встречается с прохладными пальцами.

Что я делаю?
Я — взрослая девушка, юрист, наследница московского авторитета, человек, который привык решать проблемы, а не создавать их. 

И вот я сижу здесь, в кабинете покойного отца, и смотрю на телефон так, будто он может воскресить человека, который не звонил мне две недели.
Человека, который сам выбрал тишину.

Если он хотел меня найти — он бы нашёл.

Он умел.
Он всегда умел.

В дверь позвонили — настойчиво, с морозным звоном, будто кто-то стряхивал снег с рукавиц прямо о кнопку.

Я вздрогнула, и на секунду сердце пропустило удар: а если это он?

Витя никогда не предупреждал о визитах, мог просто приехать, завести что-то сам или просто закончить разговор.

Но уже через миг я услышала голос Любы — она открыла дверь и говорила с порога:

–Владимир, проходите!

Я выдохнула, медленно, будто выпускала из лёгких целую неделю ожидания.

Владимир вошёл в кабинет с папкой под мышкой, стряхивая снег с воротника пальто. 
Он улыбнулся мне, как улыбался всегда — ровно, доброжелательно, без лишних эмоций.

–Они подписали. – сказал он, кладя папку на край стола – Пятнадцать процентов наличными. Остальные пять — аккредитивом через банк, с платежом через месяц. Всё, как Вы и говорили.

Мои губы растягиваются в победной улыбке.
И дело было вовсе не в получении доли, про которую Филатов заикался, а в том, что мы смогли их дожать.

Я смогла.

–Это прекрасные новости... – расслабленно, словно спал груз с плеч, откидываюсь на спинку кресла.

Владимир также дарит мне свою самую возможную улыбку — легко поднятые уголки губ.

Смотрю на него с минуту и киваю в одобрении, и вместо того, чтобы открыть папку, спросила — как можно небрежнее, будто между делом:

–Слушай, а Виктор Павлович... – делаю паузу, пытаясь подобрать правильно слова – Он вообще в городе?

Он на мгновение замялся, и мне показалось, что в его глазах мелькнула тень — но только на секунду.

–Виктор Палыч вернулся ещё неделю назад, – сказал он, глядя мне прямо в глаза – Сейчас в офисе.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, и поспешила отвернуться к окну, делая вид, что рассматриваю снег за стеклом.

Неделю.
Он вернулся неделю назад — и не нашёл нужным позвонить мне, не нашёл нужным хотя бы намекнуть.

–Передавал Вам привет. – продолжает резать словно тупым лезвием.

Привет через посыльного.

Как будто я — случайный знакомый, с которым можно общаться через третьих лиц.

Выкручиваю пальцы, спрятав руки под столом, чтобы Владимир не заметил, как они дрожат.

–И ему передавай привет, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал ровно – Не знаю, где он пропадал, но... – и добавляю совсем тихо – Хорошо, что он в порядке.

Владимир помолчал, и я почувствовала, что он смотрит на меня с той осторожной жалостью, которую я ненавижу больше всего.
Но он был профессионалом — за свою работу он научился не лезть в чужие дела.

–Я занесу остальные бумаги завтра утром, – сказал он, поворачиваясь к двери – Если что-то понадобится — звоните.

Киваю, не оборачиваясь, и слышу, как за ним закрылась дверь.

Остаюсь одна в тишине кабинета, и эта тишина вдруг стала невыносимой.

Значит, он здесь.
В этом же городе, в этом же декабре, и живёт своей жизнью.
Ходит по тем же улицам, дышит тем же воздухом, может быть, даже смотрит на тот же снег — и ни разу не позвонил.

Не объявился.
Не появился.

Вдруг почувствовала, как злость поднимается где-то в груди — сначала слабая, потом всё сильнее, вытесняя эту тупую боль, которая не отпускала меня две недели.

Какое право он имеет возвращаться и молчать?
Какое право он имеет вот так просто вычеркнуть меня из своей жизни?

А может быть, Белов рассказал ему про Плеханова...

И тут же я услышала свой собственный голос, холодный и отрезвляющий: а какое право ты имеешь требовать от него объяснений?

Ты сама его отталкивала.
Ты сама говорила, что тебя не получит.

Ты сидела здесь, сжимая трубку, и ждала, что он сделает первый шаг.

Может быть, он тоже ждёт.
Может быть, он тоже боится услышать в трубке твой голос, потому что не знает, что сказать.

Закрываю глаза и провожу ладонью по лицу, чувствуя, как горячая кожа встречается с прохладными пальцами.

Послезавтра — Новый год.
И я знала, что должна решить: или я позволю ему быть с собой, или научусь жить с этой тишиной, которую сама выбрала.

Рука тянется к ящику стола и быстро его раскрывает, доставая маленькую бархатную коробочку, которая перевязана атласной лентой.

Казалось, что она напоминает его глаза, потому-то я и выбрала именно синий цвет.

Я вообще не должна была это ему покупать, я просто ходила по магазинам, выбирая Беловой подарок и случайно увидела это.

Буквально на секунду заострила внимание и уже сама не поняла, как продавец принял деньги и упаковывал его.

Внутри поднимается волна раздражения, и я свободной рукой тянусь к мусорке под столом, пододвигаю её ближе и...

И замираю с протянутой на ней рукой и этой коробочкой в ней.

Нет.
Я его не выброшу.

Я преподнесу его как самый искренний посыл.