1000 миль (Фëдор Достоевский).
Глава написана под впечатлением от песни группы Би-2 – 1000 миль.
– Дост-сан, вот ваш чай... – Говоришь тихо, поставив поднос с чашечкой чая на небольшой столик подле настольного трëхрожкового канделябра с зажжëнными свечами.
Мужчина отрывается от книги в красном переплëте, молча поднимая глаза на твои руки, а затем его утомлëнный взгляд переходит выше, скользя вверх по нежным девичьим рукам, прикрытым длинными рукавами простого, но элегантного платья в пол, по стене напротив со скучными узорчатыми обоями грязно-жëлтого цвета и висящим на ней натюрмортом и, наконец, останавливается на твоëм лице. Напрягаешься... Обычно, он по вечерам не такой тихий и мрачный, как сегодня. Конечно, на него часто находит пелена задумчивости в процессе построения планов, в такие моменты он действительно хмур и может быть даже грубым, но сегодня что-то не так. Он явно сейчас не думает о том, какой ход сделать следующим, а если он не думает о таких серьëзных вещах, то и настроение у него всегда приподнятое, а губы изогнуты в хитроватой широкой улыбке. Потому-то сейчас его лицо для тебя вовсе не читаемое: ты не понимаешь, злится он или нет, вглядываясь тебе в лицо с присущей ему внимательностью и дотошностью в малиновых глазах.
В стоящей между вами нависшей тишине витают две эмоции, заряжающие воздух: твоë пугливых напряжение и его утомлëнная раздражëнность. А ещë сквозь эту тишину к ушам прорывается стук дождя в окно. Дело ли в размеренном постукивании холодных капель по стеклу или в ожидании с обеих сторон первых слов, но кажется, что молчание, возникшее всего на полминуты длится уже очень долго и томительно. Не терпеливо переступаешь с ноги на ногу, желая уйти, но его слова, произнесëнные чуть охрипшим высоким приятным голосом долетают до слуха.
– Ты тоже считаешь мои поступки в последнее время опрометчивыми? – Спрашивает он вдруг и этот вопрос был совсем неожиданным. Впервые за то время, что вы знакомы, Достоевский сомневается в своих действиях. Но откуда это сомнение: из-за неудачных результатов или из-за внутренней неуверенности?
– Нет. – Говоришь ты уверенно, выпрямляясь. Что бы там ни было, а Дьяволу Фëдору ты доверяешь больше чем себе, пусть и понимаешь, что такая привязанность больше из-за того, что он вытащил тебя из грязи, нежели здесь замешано что-то другое.
– Ты так говоришь по двум причинам. – Захлопнув книгу и опустив еë на колени, говорит Достоевский, жестом ладони предлагая тебе сесть на кресло напротив него. И сейчас понимаешь, что глава вовсе не злой. Скорее, он опустошëнный и желает с кем-то поговорить, как человек с человеком, а не как всегда отдавать приказы. – Первая – ты зависишь от меня. А вторая... – Ты не переживала того, что пережил в своë время я.
В наступившей вновь тишине ты пытаешься переварить сказанное, сжимая в руках от волнения ткань платья. Однако ты понимаешь о чëм он. Ты как он не пыталась или скорее не рисковала взлететь до небес, в попытках обрести то счастье, о котором мечтаешь всю свою жизнь и уж тем более не стояла над пропастью, в попытках принять решение, которое может переломить жизнь на «до» и «после». А Достоевский словно обожжëнный Солнцем уже не стремится взлететь, мирясь с тем прозвищем Дьявола, которое ему дали, хотя отнюдь совсем не Дьявол, а сейчас, в данный момент как раз стоит над той самой пропастью думая, стоит ли его следующий шаг того риска, на который он идëт. Он всë взвешивает и прекрасно понимает, что неверный шаг ему может стоить жизни.
– Хм... Знаешь, там, за тысячи миль подавали вкусные круассаны, а из окна был прекрасный вид на Эйфелеву башню. – Вдруг произносит он с приятной ностальгией, но взгляд его меняется в следующую секунду. – Сейчас на этом месте пепелище и погибшие от моих рук люди. И таких мест, как это в целом мире очень много. Если я остановлюсь, я рискую вами, благополучием и даже своей жизнью. А если нет... – Он тяжело вздыхает. – Хотя, я уже потерял себя. Если не остановлюсь, то бояться мне нужно разве что смерти, но и она меня уже не остановит.
– Но вы отнюдь не Дьявол, Фëдор! – Вскидываешь брови вверх от удивления. – Если бы вы потеряли себя и стали действительно таким, каким вас считают другие, то разве были бы вы столь добры и терпеливы к нам? – На это он лишь неоднозначно качнул головой, отводя взгляд в окно. Бессмысленно говорить пешке, что она пешка, пока игра не закончится. Однако на тебя он смотрит иначе, чем на других подчинëнных. Ты уже не просто мелкая фигура на его шахматной доске. Скорее ты уже Ферзь.
Между вами нависает вполне приятное молчание, которое никто не хочет прерывать. Наблюдая за дождливым пейзажем в окне, Достоевский расслабленно немного съезжает в кресле, подпирает щëку костяшками пальцев, облокотившись на подлокотник кресла. Никто из вас не стремиться снова нарушить молчание и поддержать начавшийся было разговор и спустя несколько минут, ты наконец встаëшь, чтобы уйти и оставить главу в приятном одиночестве.
– Я устал... – Шепчет вдруг он, прикрыв глаза ладонью. Не ожидавшая такого откровения, ты с ещë большим удивлением смотришь на него и медленно снова опускаешься на мягкое сидение кресла, поправляя длинную юбку. – Видит Бог, я не справляюсь с тем, чтобы создать более прекрасный мир... Я лишь уничтожаю грешников и сам являюсь грешником...
Ты привыкла приходить в этот старый кабинет, пропахший запахом книг и мужским одеколоном, приносить с собой поднос с одной чашкой чая, проводить время в молчании, перебросившись перед этим с Достоевским парой фраз и уместившись в кресле напротив. Привыкла без слов уходить спустя пару минут молчания, намекающего на завершение разговора, но сегодняшняя инициатива со стороны Фëдора тебя напрягла. Что за внезапные откровения?
– П-простите...? – Выдержав паузу, произносишь ты с запинкой. Не понимаешь к чему он клонит. – Он от вас не отвернëтся. Вы делаете это на благо общества...
– Правда же? – Достоевский улыбается впервые за время вашего разговора. Его губы искажаются в немного кривоватую неествественную улыбку, будто он выдавил еë через силу. – Бог любит и прощает рабов своих, ты права... Но дело ещё и в том, сможет ли раб простить себя... А я себя корить и прощать устал, значит пришло время стать тем, кем меня нарекли и пойти ва-банк. Посмотрим, что они будут делать.
Он взмахивает рукой и отворачивается к окну. Разговор окончен, а у тебя на душе кошки скребут. Что он собирается делать? Он и так принëс в Йокогаму разрушения, неужели ему недостаточно? Неужели он будет строить все эти каверзные планы и приводить их в исполнение до тех пор, пока не уничтожит абсолютно всех эсперов на земле? Разве это возможно?! Несмотря на усталость... Он продолжает это делать...
Не выдержав, ты бросаешься на него, крепко обнимая за шею, прижимаясь щекой к щеке. Нет... Ты не хочешь позволить ему сейчас уйти. У тебя в душе зарождается мерзкое пугающее предчувствие, что стоит ему уйти сейчас, то больше вы не встретитесь никогда. Он уходит в свой последний путь туда, откуда нет дороги назад. Ты не хочешь такого.
– Что с тобой, Т/и?
– Не уходите, прошу... – Шепчешь еле сдерживаясь от слëз, сжимая меховой воротник его плаща. Тëплые руки Фëдора аккуратно опускаются на твою спину, неуверенно поглаживая еë. Немного помолчав, он говорит немного холодно и отстранëнно:
– Позволено ли сильной женщине лить слëзы по тому, кому суждено даровать высшее наказание тем, кто совершил преступления? Позволено ли ей умолять остановиться того, чьë второе имя «Дьявол»?
– К чёрту ваше позволение, Фëдор... Вы тот, кто даровал мне свободную счастливую жизнь... Теперь моя очередь спасти вас от опасного решения...
Он ничего не отвечает. Молчание длится томительно долго и заканчивается тем, что под аккомпанемент твоей слëзной мольбы Достоевский уходит. Уходит туда, откуда не возвращаются... Спустя некоторое время ты узнала, что он попал в тюрьму для эсперов. Ещë спустя какое-то время узнала о том, что он погиб при крушении вертолëта. На память о главе организации «Крысы мëртвого дома», твоëм непосредственном начальнике и человеке, которого ты всем сердцем любила остались лишь воспоминания о ваших коротких разговорах по вечерам, многозначительные взгляды его хитрых и холодных глаз, грандиозные мечты и планы, подкреплëнные неколебимой верой в Бога, да белая, словно снег шапка-ушанка, в которую ты теперь утыкаешься носом, роняя горькие слëзы...