Яндере реакции Магистр дявольского культа

Яндере реакции на сон, в котором вас убили или вы умерли иначе.
Они все любят тебя и безумно одержимы, готовы отдать последнее. А теперь представь: им снится кошмар, где ты умираешь, а они не в силах тебя спасти.

Теперь приступим к Яндере реакции

1. Вэй Усянь
Ты погибла в огне, который начался из-за ловушки, подстроенной врагами. Он слышал твой крик, пытался прорваться сквозь дым и огонь, но когда нашёл тебя - ты уже лежала среди пепла, обугленная, с застывшей на губах улыбкой.
Он проснулся с криком. Воздух будто вырвался из его лёгких вместе с твоим именем. Резкий, полный боли и ужаса. Его глаза были расширены, волосы спутаны, а сердце стучало, как бешеное. Он сидел на постели, вцепившись пальцами в простыни, и лихорадочно смотрел в пустоту - будто всё ещё видел огонь.
- Я... я не спас тебя... - прошептал он. - Я был там. Я был рядом. Но я... не успел.
Губы задрожали, а голос стал хриплым от сдерживаемых рыданий.
- Почему ты улыбалась, умирая? Почему, чёрт возьми, ты улыбалась? Что ты хотела этим сказать? Что тебе было не страшно? Что ты приняла свою смерть... ради меня?
Он встал, пошатываясь, босыми ногами ступая по холодному полу. В глазах - остекленевший ужас. Он дрожащими руками попытался собрать свои волосы в пучок, но только запутался сильнее и сорвался:
- Это был всего лишь сон. Сон. Глупый сон! Но... почему он пах так по-настоящему? Почему я до сих пор чувствую гарь?! Почему я всё ещё слышу, как ты кричишь?!
Он упал на колени перед твоим алтарём - он сам же и поставил его, когда ты в прошлый раз простудилась, чтобы защитить. И теперь, в слезах, он вцепился в его основание.
- Я тебя найду. Я не позволю тебе умереть. Я не дам судьбе даже прикоснуться к тебе.
Он вдруг замолчал... и тихо засмеялся. Безумно. Глухо. Почти беззвучно.
- Знаешь, я ведь могу. Я знаю, как поднять мёртвых. Я могу вытянуть душу из любого угла Преисподней. Я могу собрать тебя из пепла.
Он поднял голову. Улыбка на его губах - пугающая. Слишком искренняя.
- Даже если это будет уже не совсем ты... я всё равно буду рядом.
Он обхватил себя руками, покачиваясь вперёд-назад, как ребёнок.
- Я буду тебя охранять. Заключу в печати. Заставлю пепел снова дышать, плоть - вновь цвести. Ты будешь жить. Даже если не хочешь. Даже если захочешь умереть - я не позволю.
Он поднял глаза к небу.
- Потому что если ты умрёшь... мне больше незачем быть собой. Я вновь стану тем, кого боятся. Тем, кто не знает жалости.
Он зарычал сквозь слёзы:
- Я сделаю так, чтобы никто и никогда даже не подумал приблизиться к тебе с дурными намерениями! Пусть попробуют - я разорву их, как зверь.
Он ударил кулаком в пол, оставив трещину на дереве.
- Потому что ты - моё последнее добро в этом мире. И я не отдам тебя даже смерти.

2. Лань Ванцзи
Он бежал. Бежал, разрывая тишину ночного леса, срывая повязку с лба, как будто это могло ускорить шаг. Его дыхание сбивалось, сердце будто вырывалось из груди. Где ты? Почему он чувствует, что теряет тебя? Почему мир вокруг будто рушится? Он не чувствует ног, ветки царапают руки, но он продолжает - пока не выходит на поляну, залитую лунным светом.
И там - ты.
На коленях.
С платьем, пропитанным кровью.
С безжизненно склонённой головой.
С последним цветком в волосах, который он когда-то сам вплёл тебе.
- ...нет. - Его голос - это хрип. Он не чувствует себя. Он не чувствует землю. Только тишину. И тебя - в ней.
Он бросается к тебе, руки дрожат. Поднимает твоё тело - лёгкое, холодное, неподвижное. Он касается твоего лица - оно всё ещё прекрасно. Всё ещё его. Всё ещё ты.
- Почему... - шепчет он. - Почему я не защитил...
Он прижимает тебя к себе. Твоя кровь пропитывает его белые одежды.
Он гладит твои волосы, шепчет твоё имя, как мантру. Раз за разом. Раз за разом. Пока луна не меркнет в его глазах. Пока собственная душа не рассыпается в прах.
А потом... он просыпается. Рывком. С криком. Грудь ходит ходуном. Он мгновение не понимает - это реальность. Это постель. Это комната.
- ...ты... - Он мечется. Он хватает цинь, отбрасывает. Бросается к дверям, в коридор. К тебе. Он не дышит, пока не находит тебя. Живую. Спящую. С тенью ресниц на щеке.
Он садится рядом. Не дышит. Только смотрит.
А потом - прикасается к твоей щеке. Тепло. Ты живая. Ты...
Он откидывает прядь волос, шепчет:
- Ты не должна умереть раньше меня.
Слова звучат как клятва. Холодная, как его пальцы.
- Я не позволю. Я разрушу весь мир, если он снова попытается тебя отнять.
С той ночи он всегда просыпается раньше. Чтобы проверить твоё дыхание. Чтобы убедиться, что ты не исчезаешь.
Чтобы быть готовым - убивать, сдерживать, задыхаться, гореть. Но не терять.
Никогда.
Больше - никогда.

3. Цзян Чэн
Во сне всё начиналось с тишины.
Не такой, как в ночь перед бурей. Не той, которую он знал. Это была пугающая тишина - слишком мирная, слишком ровная.
Ты лежала на берегу озера Лотоса. Твоё лицо было спокойным, почти мирным. Волосы рассыпались по воде.
Ты держала в руке засохший бутон лотоса.
Цзян Чэн не кричал сразу.
Он не знал, что это сон. Он встал на колени рядом с тобой, схватил тебя за плечи, стал звать по имени.
Ты была тёплой.
Но глаза не открывались.
- Это... глупо, - прошептал он. - Довольно, хватит. Ты можешь встать. Перестань. Пошутили и хватит.
Он стал трясти тебя сильнее. Руки дрожали. Горло пересохло.
- Вставай, - выдохнул он, уже почти умоляя. - Не смей... не смей лежать вот так. Ты не такая. Тебя невозможно убить. Ты слишком сильная. Слишком живая.
Он увидел рану на твоей груди. Аккуратный, прямой разрез - мечом.
Он знал этот стиль.
- Кто... кто посмел...
Он поднялся, пошёл за следами на земле. Ноги несли его куда-то в туман.
Он вышел к дому.
Твоё имя - было начертано на алтаре.
Как у мёртвых.
И там - люди. Они улыбались. Говорили, что так будет лучше. Что ты мешала. Что ты была слишком непредсказуемой. Что тебе не место рядом с ним.
- Ты... мешала мне? - прошептал он, оглушённый.
Один из них сказал:
- Ты же сам всегда был один. Сначала Яньли, потом Вэй Усянь... Почему ты думаешь, что эта тоже останется с тобой?
Он больше ничего не помнил.
Меч был в его руке. Крики - в ушах.
Кровь на полу.
Когда он вернулся к тебе - ты исчезла.
Он проснулся от собственного крика.
Мокрый от пота.
Стиснув зубы до боли в челюсти.
В комнате было тихо.
Слишком тихо.
Он встал, скинул плащ с плеч. Пошёл в святилище.
Он не молился, но зажёг благовоние.
Оно дымило, как горящий лотос.
- Если кто-то посмеет... - проговорил он, стиснув кулак, - если хоть один человек даже задумает забрать тебя...
Его голос сорвался.
- Я превращу весь мир в руины. Мне плевать. Я устал терять. Я не отдам тебя. Ни людям. Ни судьбе. Ни смерти.
Он не смог сдержать дрожь в голосе.
Он не позволял себе слёз.
Но в этот раз - не было никого, кто мог бы увидеть.

4. Цзинь Лин
Он бежал. Пыль под ногами, крики позади, пульс стучит в висках. Где ты? Он слышал твой голос - испуганный, надломленный. Сердце сжалось от ужаса. Потом - вспышка света... и ты лежишь. Лицо без выражения, губы чуть приоткрыты, кровь у виска. Ты неподвижна. Слишком неподвижна.
- Нет... нет-нет-нет... НЕ ТЫ! - сорвался крик с его губ, и он упал на колени, цепляясь за твоё тело.
Он тряс тебя за плечи. - Вставай! Эй! Я запрещаю тебе умирать! Ты слышишь?! Запрещаю! - голос надрывался, как струна.
Он не чувствовал, как колени содраны о камни. Он не замечал, как слёзы катятся по щекам. Только сжимал тебя в объятиях, пока небо не потемнело. Пока вокруг не стало глухо, пусто. Пока ты не исчезла прямо у него на глазах.
А потом - он проснулся. Резко, с криком, как от удара. Сидел, задыхаясь, будто тонул. Пот лился с висков, ладони дрожали. Он сразу вскочил - в полумраке спальни нашёл кулон, который ты ему как-то отдала на хранение. Вцепился в него, как в спасение.
- Это был сон... Просто сон... - хрипло прошептал он. Но не мог поверить. Его губы дрожали, в груди что-то ломалось.
- Я слаб. Я опять не смог тебя защитить. Даже во сне.
Он долго сидел в темноте, не смея зажигать свет. Страх сжимал его горло, и только одно чувство кипело внутри: бешеная, слепая ярость ко всему миру, если он посмеет тебя забрать.
- Если бы ты умерла... Я бы уничтожил всех. Всех, кто хоть как-то причастен. Даже себя. Потому что без тебя - всё бессмысленно.
Он вытер слёзы рукавом, встал и тихо, почти по-детски, но с жуткой решимостью произнёс:
- Я не позволю тебе умереть. Никогда. Даже если придётся запереть тебя в Золотом зале, под охраной. Даже если ты будешь кричать, плакать, звать на помощь... Я всё равно не отпущу.
- Ты не понимаешь... но ты - всё, что у меня есть. А если я снова увижу, как ты исчезаешь... я сойду с ума. Навсегда.

5. Лань Сичэнь
Сон пришёл внезапно, будто подлый вор в ясную погоду. Он стоял посреди зала, окружённый безмолвной тишиной, и смотрел, как ты лежишь у его ног, обессиленная, безжизненная, с каплями крови на губах. Руки его дрожали, а меч - тот самый, что должен был защищать, - валялся у двери, бесполезный, запоздалый. Он упустил тебя. Он... подвёл.
- Нет... - его голос сорвался шёпотом, а сердце сжалось в ледяной судороге. - Ты... ты же говорила, что останешься. Ты же обещала...
Он бросился к тебе на колени, подхватив твоё тело, ещё тёплое, и прильнул щекой к твоему лбу. Он звал тебя тихо, почти умоляя, - твоё имя, снова и снова, с каждым разом всё более хрипло. Казалось, если он произнесёт его достаточно раз, ты снова откроешь глаза, вздохнёшь, пошутишь, обнимешь его. Ведь ты всегда это делала. Почему ты молчишь теперь?
- Я бы... я бы всё отдал, лишь бы вернуться на мгновение назад, - его голос дрожал, и в глазах отражалась отчаянная тоска. - Ради тебя я бы переступил даже через свои принципы... Если бы только ты была жива.
Он обнимал тебя крепко, будто мог удержать душу, уже покидающую тело. А когда за окнами взошло во сне солнце, его лицо оставалось таким же тёмным. Не было больше света в его мире.
И когда он проснулся, его дыхание вырвалось с судорожным всхлипом. Комната была пуста. Жива. Ты - жива. Но он уже не мог дышать спокойно. Он поднялся с ложа, оделся и долго стоял у двери твоих покоев, не решаясь войти. Затем всё же открыл.
Ты спала, свернувшись под покрывалом, и дышала размеренно. Он подошёл, сел рядом и долго смотрел на твоё лицо. Безмолвно. С тяжёлым взглядом, полным внутреннего бунта.
- Если бы ты умерла... - прошептал он, не отводя взгляда, - я бы не простил этому миру. Я бы не простил себе. И... я бы не отпустил тебя. Даже если бы пришлось бросить всё - даже Гусу, даже весь наш род.
Он дотронулся до твоей руки, нежно сжав её в своей, и, склонясь, прошептал:
- Я не позволю этому сну стать реальностью. Клянусь... я не позволю никому отнять тебя у меня. Ни мечом. Ни словом. Ни смертью.

6. Лань Сычжуй
Он просыпается с рывком, захлёбываясь тишиной. Горло соднит, будто и вправду кричал. В висках стучит кровь. Сердце будто вырвалось и лежит у ног, разбитое - точно так же, как ты лежала во сне: на спине, с разметавшимися волосами, с раной на груди, с полуоткрытыми глазами, в которых уже не отражался свет.
- ...Старшая сестра, - шепчет он, едва слышно, голос срывается. Он не смеет называть тебя по имени. Никогда не осмеливался.
Во сне он был рядом. Он тянул к тебе руку, спотыкаясь о камни, в крови, с исцарапанными руками - но всё равно опоздал. Он держал твоё тело, дрожа, закрывая твои глаза ладонью, но даже это - даже это - казалось осквернением. Как будто он не имел права. Как будто он не сумел сберечь то единственное, что было для него священным.
Сычжуй зажимает рот рукой, чтобы не закричать. Всё в нём ломается, трещит, как лёд на озере, под которым уходит навсегда то тепло, к которому он тянулся всё детство.
Он помнит - как ты поправляла ему волосы в детстве, когда они выбивались из повязки. Как давала ему свои сушёные фрукты, хотя говорила, что они твои любимые. Как наклонялась к нему с улыбкой, пока он краснел и отводил взгляд, притворяясь, что читает.
Ты всегда была выше - не только ростом. Ты - как солнце над Гусу, чистое, тёплое, невозможное. А он - всего лишь юнец с неумелым мечом и сердцем, которое билось только ради тебя.
И вот теперь ты умерла. Перед ним. В его руках.
Сон - всего лишь кошмар. Но он чувствует это, будто это случилось наяву.
Он медленно встаёт. Подходит к окну, смотрит в чёрное, беззвёздное небо.
- Никто... не посмеет дотронуться до тебя. Никогда.
Если бы я был сильнее... если бы не был ребёнком рядом с тобой... если бы ты смотрела на меня, как на мужчину... Я бы защитил тебя. Но теперь... если это когда-нибудь случится по-настоящему, я...
Он сжимает кулаки. И в его глазах - уже не просто слёзы. В них - жгучее, яростное пламя.
- Я уничтожу всё. Мир, который посмел бы тебя сломать. Людей, которые посмели бы хоть раз заставить тебя плакать. Я вырву их из времени, сотру из памяти всех живых. Я покрою руки кровью, если потребуется. Ради тебя. Ради того, чтобы ты жила.
Он склоняет голову и шепчет - не молитву. Обет.
- Даже если ты будешь считать меня монстром... даже если отречёшься... Я всё равно буду рядом. Всегда. Чтобы смерть никогда не коснулась тебя.

7. Цзян Фэнмянь
…Он проснулся в холодном поту.
Пустой, выжженный взгляд уставился в потолок комнаты в Юньмэне. Ни крик, ни дыхание, ни слово — только сжатые до белых костяшек пальцы и бешено стучащее сердце.
Во сне он пришёл в Гусу.
Небо было багровым, как будто закат застыл на веки вечные. Его остановили у границ облачного залива — как всегда, вежливо, но непреклонно. Он хотел объяснить, хотел видеть тебя, хотя бы одним взглядом убедиться, что ты в порядке… но в его руках уже была твоя окровавленная лента для волос. Он не знал, как она туда попала.
А потом увидел.
Ты лежала в воде у Белого озера, одежда Гусу Лань сползла с плеча, и кровь, тонкой лентой, стекала в прозрачную гладь. Кто-то убил тебя. Не демон. Не зверь. Человек. И он опоздал.
Он упал на колени, словно что-то вырвали из его сердца, что-то самое важное, самое тёплое и светлое, ради чего он всё ещё продолжал жить. И тогда он впервые закричал. Глухо, прерывисто, горло рвало от звука, не похожего на голос главы клана. Это не был даже человек. Это был отец.
…Но ты ведь была ему не дочерью, верно?
Он слишком часто себе это повторяет. И всё равно — когда он утром приходит в библиотеку и видит твоё имя среди тех, кому выдали свитки… когда слышит твой тихий голос, читающий младшим ученикам… он чувствует, что не должен отпускать. Не тебя. Никогда.
- Они даже не дали мне попрощаться с тобой. Ни кто. Ни этот клан, ни эти правила, ни даже твоя улыбка. Почему ты всегда улыбаешься так, будто тебе никто не нужен?.. Разве ты не видишь, что ты со мной делаешь?
Теперь он не спит. Следит. Через письма, через соглядатаев, через людей — всё, чтобы быть уверенным, что ты жива. Что ты не замерзаешь, не тонешь, не теряешься во сне одна.
И если кто-нибудь причинит тебе боль…
Если хотя бы прикоснётся к тебе грязными руками…
То Гусу Лань пожалеет, что не закрыл границы лучше.

8. Юй Цзыюань
Её дыхание сбилось, будто кто-то прижал ей к горлу холодный меч. Веки дрожали, но она не могла их открыть — будто даже сознание отказывалось возвращаться в реальность. Сон — или нет? В голове звенит, сердце колотится, как в юности, в сражении. Тонкие пальцы сжались на одеяле — так крепко, что затрещали костяшки.
Она видела, как ты лежишь у подножия Хуаньхуатана, изломанная, словно кукла, у которой оторвали крылья. Белые украшения спутались в крови. Никого вокруг. Ни врачей, ни мечников. Только ты. Ты одна. Ты не звала. Даже не плакала. Ты просто смотрела вперёд, в пустоту, а потом закрыла глаза — и исчезла из мира, как лепесток сожжённого лотоса.
Юй Цзыюань вскочила с постели. В тишине её опочивальни слышно было, как скрипит древесина под её шагами. Служанки не посмели войти — её лицо было таким, каким его помнили только во времена войны: пустым, сосредоточенным, страшным.
Она подошла к алтарю предков, дрожащими руками зажгла благовония, но пламя не слушалось — гасло. Как и в сне. Ты исчезала даже из молитв.
— Я не позволю, — произнесла она глухо. — Я... не позволю забрать тебя. Ни смерти, ни небу, ни этим проклятым правилам Гусу. Ни даже самому времени.
Вспомнив сон, как кто-то из старших учеников говорил, что ты "слишком слабая для таких высот", как ты уходила в горы одна — с верой, что тебя там поймут — и больше не возвращалась, Юй Цзыюань медленно села, прижав руки к лицу.
Но не плакала. Нет. Её боль была безмолвной. Молчаливой и страшной, как буря за запертой дверью. Та боль, которая копится годами — и потом выходит наружу не слезами, а действиями.
— Если бы я была рядом, — прошептала она, почти ласково, — я бы разрубила всех. Я бы вырвала тебя из самой смерти. Сожгла бы Гусу, как когда-то сожгли Лотосовый залив. Потому что я мать. И потому что ты — моя девочка, моя родная, моя единственная.
Она встала. На губах — лёгкая, едва заметная улыбка. Та, что появляется у воина, нашедшего цель.
— Даже если ты уйдёшь — я последую. Даже если ты забудешь — я заставлю тебя помнить. А если кто-то решил, что ты можешь умереть, не попрощавшись со мной...
Тон её стал пугающе ровным, почти холодным.
— …то он ошибся. Потому что я найду его. И он будет умирать дольше, чем ты падала.

9. Цзинь Цзысюань
Он проснулся с резким вдохом, захрипев от боли в горле — он кричал во сне. Комната в павильоне была тёмной, только слабое пламя фонаря в углу озаряло золотистыми бликами резные узоры. Всё казалось реальным. Слишком реальным. Простыня намокла от пота, руки дрожали, будто только что сжимали в себе холодеющее тело — твоё тело.
Он всё ещё чувствовал привкус крови на губах. Твоей крови.
Во сне ты приехала в Ляньхуачжу — скромно, сдержанно, как всегда, едва касаясь взглядом всего, что блестит. Он помнил, как ты вежливо отказалась от подношений, от украшений, от вин и шелков, которые подали слуги. Он хотел тебя порадовать. Хотел, чтобы ты улыбнулась — как тогда, у пруда с лотосами, когда ты впервые позволила себе смеяться в его присутствии.
Но в тот момент, когда он отвёл взгляд, когда подал тебе чашу с фруктами, — всё оборвалось. Тонкий стон. Ты покачнулась. В спине торчала стрела — тёмная, проклятая, с ядом, что сжигал плоть. Он кинулся к тебе, подхватил, в панике закричал, звал людей, звал мать, лекарей, кричал до хрипоты — но ты, лежа у него на руках, смотрела так… спокойно. Так страшно спокойно.
— Я не думала, что умру… именно перед тобой, — прошептала ты.
— Но… даже в этом есть покой. Я тебе верила. Только тебе.
Он кричал, будто ребёнок, забыл о своём достоинстве, забыл, кто он. Он умолял небеса, царапал землю ногтями, обещал свою душу, своё имя, свою гордость — лишь бы ты дышала. Но твоё тело остывало. Цвет уходил с губ. Глаза закрывались. Он даже не запомнил, как похоронил тебя, как стоял перед надгробием. Во сне дни пролетели, как чёрные тени. Он больше не говорил. Только сидел под деревом, на том самом месте, где ты однажды рисовала цветы. Он держал засохший лепесток, который ты тогда спрятала в его ладони.
И в этот момент он проснулся.
Медленно, с тяжёлым дыханием, он поднялся с постели. Подошёл к зеркалу. Его лицо было бледным, как у мертвеца, глаза налились кровью. Он ударил по деревянной стойке кулаком — хрустнула кость. Но боли не было. Только пустота.
— Это был сон, — прошептал он, и тут же зло передёрнулся.
— Нет. Это было предупреждение. Если кто-то… если хоть кто-то в этом мире причинит тебе боль — я уничтожу весь клан, весь город, всех, кто дышал рядом.
Он тяжело опустился на колени перед алтарём. Ткань его парадного облачения свисала с плеч, он был босой, как безумец.
— Я не позволю тебе умереть. Ни во сне. Ни наяву.
Ты принадлежишь мне, даже если сама этого не хочешь.
И если однажды ты откажешься от моей защиты… я всё равно не отпущу.
Он поднял глаза, и в тусклом свете фонаря его отражение в зеркале — с трещинами на губах, с каплей крови на лбу, с безумной решимостью — больше не напоминало прежнего Цзинь Цзысюаня. Это был человек, который уже переступил черту. Ради неё.
Ради тебя.

10. Лань Цижэнь
Он проснулся в тишине, нарушаемой лишь шорохом ветра, что лениво перебирал сосновые ветви за окном библиотеки Цзушу. На виске — испарина. Взгляд — пустой. Лицо, вечно строгое, как вырезанное из нефрита, впервые за долгое время исказилось: губы дрожали, брови чуть сдвинуты. Но не от злости. От боли.
— …Ты… — голос его охрип, — как ты посмела…
Во сне вы стояли перед ним — раскинув руки, прикрывая грудью младших учеников от вырвавшегося из печати духа. Он приказал отойти. Он закричал. Он метнулся вперёд. Но ваше тело уже было пробито насквозь острыми, безликими заклинаниями, и на губах у вас было не слово упрёка… а извинение. И улыбка.
И вы рухнули ему в объятия.
Он держал вас до самого конца. На руках, как того ребёнка, что он не успел защитить в юности. Но теперь — вы. Та, что учтиво склоняла голову, благодарила за наставления, сдержанно улыбалась, проходя мимо в белых одеждах Гусу. Та, к кому он… привязался. Незаметно. Слишком глубоко.
Он встал. Умывался холодной водой. Трижды. Но чувство вины не смывалось. Он не пошёл на утреннюю лекцию. Не открыл ни одной книги. Не проронил ни звука, пока не оказался у дверей вашей комнаты.
Медленно. Тихо. Он открыл их.
Вы там были. Живы. Целы. В простом одеянии клана. Взглядом приветливым, тёплым, почти удивлённым встретили его.
Он не проронил ни слова. Но шагнул внутрь, подошёл и, словно нарушая все строгие табу, прижал вас к себе, осторожно, будто вы могли исчезнуть от прикосновения.
— Никогда… — прошептал он. — Ты не должна умирать раньше меня.
Он не позволит этому сну стать пророчеством. Отныне он будет рядом. Всегда. Тень за плечом, страж перед шагом, холодный ветер, что обрушится на всякого, кто посмеет приблизиться. Он — Лань Цижэнь. И вы — его единственная слабость, которую он охраняет как самое ценное.
И если вы снова отважитесь поставить жизнь других выше своей… он будет тем, кто сломает собственные принципы ради вас.

11. Не Хуайсан
Он проснулся с пронзительным, сдавленным звуком — не криком, нет. Это был вздох умирающего, боль, застрявшая в горле. Под его веками ещё стоял твой образ — ты падала с высокой скалы в ущелье, в белом облачении Гусу Лань, как разбитое перо, уносимое ветром.
Он звал тебя. Во сне. Звал отчаянно, рывками, срывая голос. И никто не слышал. Ни один из этих высокоморальных, холодных, правильных лановцев не пришёл тебе на помощь. Только он — только он кричал и рвался, только он рыдал в этом беззвучном сне, будто сердце рвали на куски.
Он проснулся в резиденции Не, в Цинхэ, в своей тёплой комнате — но ей не было тепла.
Руки дрожали. Пот заливал виски. Он вскочил с постели и, не раздумывая, подошёл к столу, где лежали письма… Письма от тебя. Сложенные, с аккуратным почерком. Он перебрал их — одно, другое, третье — будто хотел на ощупь убедиться: ты была, ты есть.
Но страх не уходил.
— «Это был всего лишь сон… всего лишь сон…» — прошептал он, но губы тряслись. Он выпрямился, медленно сел, закрыл лицо руками.
А потом — вскочил. Слишком резким, дёрганым движением, будто что-то сорвалось внутри. И прошипел:
— «Если с ней хоть что-то случится… хоть царапина… я сожгу весь этот клан».
Он вышел в ночной двор в своём верхнем халате, босой, не обращая внимания на обеспокоенные взгляды учеников. Велел немедленно оседлать саблю. Никто не посмел спросить — зачем в такую пору. Не Хуайсан, весёлый, безобидный Не-гунцзы — не был сейчас собой.
Он летел на мечe до самого Гусу. Сутки. Без сна, без отдыха. Его трясло от паники, от бессилия, от предчувствия.
А когда, наконец, добрался до гор, встал у ворот Облачных глубин и, прерываясь на кашель и хрип, попросил встречи… не с Лань Цижэнем, не с Лань Чжанем. Только с тобой.
— Я… я просто хотел… увидеть тебя. Только это. Ты… в порядке?..
И пока ты смотрела на него с недоумением и тревогой, он отвёл взгляд, чтобы ты не заметила, как в уголках его глаз дрожат слёзы. Потому что в этом сне ты умирала у него на глазах, а он, трусливый, слабый Хуайсан, не смог даже руку протянуть.
Он больше не допустит этого. Никогда.
Он станет кем угодно — демоном, убийцей, чудовищем, — если это нужно, чтобы ты жила.

12. Цзинь Гуанъяо
Он проснулся резко — как будто что-то горячее пролилось ему на грудь, сдавило горло. Бледное лицо было покрыто испариной, волосы спутаны, тонкие пальцы вцепились в подушку так, будто она могла вырвать тебя из его сновидения. Но... тебя не было рядом. Он быстро поднялся, распахнул ширму — пусто. Даже не взглянув в зеркало, на дрожащие губы и покрасневшие глаза, он пошёл босиком по холодному полу, нашёл твой платок — забытый тобой платок — и прижал его к губам, вдыхая с маниакальной жадностью.
— Это... неправда. Это просто сон... Это был просто... проклятый... сон...
В этом сне ты стояла перед ним, израненная, на фоне горящего павильона, и улыбалась. Ты всегда улыбалась, даже когда кровь уже стекала по твоему подбородку, даже когда твои глаза начинали стекленеть. А он... он не успел. Он держал тебя на руках, кричал, целовал твои пальцы, умолял не закрывать глаза, но ты исчезала. Исчезала в багровом отблеске огня. Его руки — были в крови. Его голос — сорвался до хрипа. Он остался один.
Он вспомнил, как во сне кто-то шептал за его спиной: "Тебя она боялась, тебе она не доверяла, ты сам привёл её к смерти..." — он сорвался на ноги, сбросил с полки статуэтку, которая разбилась с глухим звоном, и прошипел в пустоту:
— Заткнись. Заткнись. ЗАТКНИСЬ.
Он бросился к письменному столу, достал один из сундуков, аккуратно достал ларец, в котором хранил твои письма, локон волос, твою ленту. Сел перед ними на колени и вдруг... затаил дыхание, как будто молился.
— Я не дам этому сну стать правдой. Никому. Даже тебе.
Если ты осмелишься уйти от меня — я... я разрушу весь этот мир, лишь бы вернуть тебя назад.
Пусть даже твоими же руками. Пусть даже... мёртвую, но рядом.
Ты же знаешь, как сильно я люблю тебя.
Слишком сильно, чтобы позволить кому-то — даже судьбе — отнять тебя.
Он поднял голову. Глаза блестели от слёз, но в них пылало безумие, прячущиеся за ласковой улыбкой.
— Мы ведь навсегда вместе, правда? Даже смерть не посмеет встать между нами. Я этого не позволю. Никогда.

13. Не Минцзюэ
Он проснулся резко, с хриплым вздохом, словно вырвался из глубины ледяного озера. Мокрые пряди волос прилипли ко лбу, а напряжённые пальцы сжимали край покрывала с такой силой, что костяшки побелели. Сон… Нет, кошмар. Он снова видел, как ты погибаешь.
Ты стояла перед ним, закрыв младшего ученика своим телом — маленьким, хрупким, упрямым. Противник занёс клинок, и Не Минцзюэ бросился вперёд, глотая ярость, но… не успел. Кровь хлынула, алым заливая белые одежды Гусу Лань. Ты упала на колени — с лёгкой, почти спокойной улыбкой, будто принимая смерть как нечто само собой разумеющееся. Он держал тебя в своих объятиях, не в силах закрыть твоих глаз. А потом — темнота.
Он поднялся с ложа, не удосужившись даже переодеться. Его глаза, всегда пылающие гневом в бою, теперь метались — как зверь в клетке. Он пришёл в Гусу Лань сразу же, даже не сообщив о визите. Увидев тебя, стоящую в саду с чашкой чая и лёгкой улыбкой, он замер. Ты была жива. Ты была здесь. И он — тоже.
Не Минцзюэ подошёл, резко, слишком резко. Вырвал у тебя чашку, она дрогнула в его руках.
— Ты знаешь, что ты сделала? — прохрипел он, голосом, сорванным от напряжения. — Ты думаешь, что если у тебя мягкое лицо и тихий голос — тебе позволено… позволено умирать?! — он стиснул зубы, закрыл глаза, вздрогнул всем телом. — Один шаг. Один шаг — и тебя не станет. Навсегда.
Он опустился перед тобой на колени — гордый, несгибаемый Не Минцзюэ, глава клана — обхватил твою талию, уткнувшись лбом в твой живот.
— Я убью любого, кто осмелится даже намекнуть на угрозу тебе, — прошептал он. — Клянусь, если такое случится вновь — я сожгу весь этот мир, прежде чем позволю тебе исчезнуть.
Его руки дрожали. Он не привык к страху. Его воспитывали быть опорой, мечом, щитом. Но ты — ты стала его слабостью. Его наказанием. Его награ-дой.
— Больше никогда не оставляй меня. Ни во сне, ни в реальности. Я не переживу это снова… и никто больше не переживёт меня, если ты исчезнешь.

14. Цзинь Гуаншань
В эту ночь Цзинь Гуаншань проснулся в своей роскошной постели в Цзиньлинтае — вспотевший, с безумным взглядом, грудь ходила ходуном от судорожного дыхания. Комната казалась душной, шелка — тяжёлыми, а тишина — омерзительно вязкой. Он долго не мог понять, что было сном, а что реальностью. Но одно он чувствовал ясно, до ломоты в костях — ты умерла. Умерла у него на глазах.
Во сне он стоял на высокой балюстраде, наблюдая, как ты с улыбкой выходишь навстречу гостям на празднике, устроенном в его честь. Ветер играл твоими волосами, а ты так по-детски смущённо пыталась пригладить прядь за ухом. Он любовался тобой как на собственное сокровище.
А потом… выстрел. Один, меткий, почти беззвучный. Ты пошатнулась, а белая ткань на груди вдруг расползлась багровым пятном. Он бросился к тебе, как только смог вырваться из оцепенения, как будто всё замедлилось, а мир стал черно-белым, кроме твоей крови. Ты смотрела на него — не с упрёком, нет. С жалостью. Как будто знала, что он не успеет.
«Ты ведь знал, что меня хотят убрать, не так ли?..» — голос твой во сне был тихим, как шелест листьев, но ударил сильнее меча.
Он закричал, задыхаясь, умоляя всех стражей, лекарей, богов — кого угодно — лишь бы ты осталась жива. Но ты уже не слышала. Уже не дышала. Его руки дрожали, и впервые за долгие годы этот человек, погрязший в интригах, грязных удовольствиях и тайнах, почувствовал страх — настоящий, липкий, беспомощный.
Когда он открыл глаза, он не сразу поверил, что это был сон. Он послал людей к Гусу. Он послал много людей — под предлогом "подарков", "новостей", "проверок". Только чтобы убедиться, что ты в порядке.
Он не выдержал. Сам приехал, тайно, укрытый в плотной карете с золотыми гербами. И когда он увидел, как ты выходишь из павильона, без следа раны, с лёгкой улыбкой — он встал, вышел, молча подошёл к тебе, даже не обращая внимания на охрану.
Он остановился близко. Слишком близко.
— Я не позволю никому прикоснуться к тебе… Ни словом, ни клинком, ни взглядом, — произнёс он медленно, с опасной нежностью в голосе. Его пальцы почти касались твоей щеки, но он сдержался. — Даже если для этого придётся переписать весь этот мир. Разрезать его пополам и сшить заново — но без тех, кто хоть раз подумал о твоей смерти.
Улыбка его была мягкой, почти заботливой. Но в глазах — хищный блеск. Он не имел права на твою близость. Но в ту ночь, когда ты "умерла" в его сне, он понял: потерять тебя — это хуже, чем потерять трон, славу, даже свою жизнь.
Он не повторит эту ошибку. Никогда.
И даже если тебе кажется, что ты свободна — ты уже в его сети. Золотой, блестящей, тонкой как шёлк… и смертельно прочной.

15. Мадам Цзинь
Сон настиг её внезапно, среди ночи, в полном молчании Золотого зала. Она не из тех, кто легко поддаётся тревоге или мечется в бессоннице — у неё всегда был железный контроль даже над чувствами. Но в эту ночь что-то пошло не так.
Во сне вы лежали в белом, окровавленном облачении на ступенях павильона в Гусу, лицо ваше было тихим, как будто вы просто уснули, но руки — безжизненно вытянуты к ней, а губы так и не успели прошептать последнее слово. Мадам Цзинь стояла над телом, оцепенев, и не могла пошевелиться. Кто это сделал? Почему? Почему вы одна — и где были все те, кто клялся защищать вас?
Когда она проснулась, сердце её бешено стучало, волосы были спутаны, а горло — сухим от сдержанного крика. Она прижала ладонь к груди и долго сидела в постели, не мигая, глядя в темноту.
— Глупость... Это просто сон... глупость… — прошептала она, но голос её дрожал.
Она поднялась ещё до рассвета. Прислуге приказано было немедленно собрать ей вещи. Она не послала весточку, не обратилась к мужу, не поставила в известность даже Цзысюаня. Всё, что её волновало — это добраться до Гусу Ланя. Немедленно. Сейчас.
"Она ведь там. С ними. Но они не понимают, насколько она дорога. Не беречь её — это преступление".
И когда она вошла в павильон для гостей в облачении клана Лань, её шаги были быстры, решительны. Увидев вас живую, дышащую, пусть и сонную, Мадам Цзинь сжала вас в объятиях, в которых было не столько нежности, сколько тревожной ярости.
— Ты… не смей… Никогда больше не смей даже во сне умирать раньше меня, слышишь? — прошипела она сквозь стиснутые зубы, гладя ваши волосы. — Если кто-то посмеет навредить тебе… хоть один волос упадёт с твоей головы… я сожгу весь Гусу Лань, все их священные павильоны, всю их холодную добродетель.
Она отстранилась, посмотрела прямо в глаза — строго, как мать, в голосе ни тени ласки, но её пальцы всё ещё дрожали на вашем лице.
— Ты моя. Пусть не по крови, но по выбору. Запомни это. Ты не имеешь права покинуть меня первой.
С того дня в Гусу Лане стали появляться золотые ленты с вышивкой клана Цзинь. Слуги Мадам Цзинь раз за разом приносили вам сладости, украшения, письма. Иногда — кинжалы.
И однажды она прошептала, оставшись наедине:
— Я уже не верю в сны. Я верю в предупреждения. Следующая, кто тронет тебя — получит реальность страшнее любого кошмара.

16. Цзинь Цзысюнь
Сон преследовал его даже после пробуждения. Веки тяжело распахнулись, лицо вспотело, а руки сжались в кулаки — в них всё ещё стоял привкус бессилия. Он видел, как ты умираешь. Видел, как твоя грудь больше не поднимается. Видел, как кто-то, кого он не успел опознать, срывает с тебя твоё имя, твою жизнь — твою принадлежность ему.
— Нет… ты… ты не могла... Не ты! Не ты!.. — прошептал он, шатаясь, подходя к зеркалу. Отражение встретило его бледным лицом и расширенными зрачками. — Они… они посмели прикоснуться к тебе?.. Кто посмел?!
Он схватил стол и с силой опрокинул его, как будто это могла бы вернуть тебя обратно. Как будто если он разобьёт всё, если зальёт комнату яростью — ты снова окажешься перед ним. Живая. Послушная. Его.
— Я же… Я же всегда говорил, что ты не должна никуда ходить без моего разрешения! Я же запрещал тебе общаться с этими… этими ничтожествами в белых одеждах! Гусу Лань, ха! Думают, если сидят в своих горах, то могут спрятать тебя от меня?!
Он задышал чаще, но на губах появилась лёгкая, маниакальная улыбка. Она не была радостной — она была одержимой, дрожащей от ужаса, но всё же улыбкой.
— Я приеду туда. Мне плевать, кто будет у ворот — Лань Сичэнь, Лань Ванцзи или даже сам старик Лань Цижэнь. Если они думают, что смогут держать тебя подальше от меня, они глубоко ошибаются. Ты не их. Ты не их украшение для беседки. Ты моя. Моя, слышишь?
Он уже начал собирать людей. Он не отличал больше сон от реальности. В его голове ты действительно умерла. И теперь весь мир должен платить за это. А потом он придёт за тобой — пусть даже в золотой клетке, пусть даже дрожащей от страха — но живой. И больше никогда не позволит тебе уйти.
— Ты останешься со мной. Даже если придётся держать тебя на цепи. Даже если придётся отрезать у тебя крылья. Я не позволю тебе умереть снова. Никогда.

17. Вэнь Жохань
Он проснулся в холодном поту. Волосы липли к вискам, и дыхание рвалось, как после боя. Его широкие плечи подрагивали, как будто он только что вышел из пламени. Но это не было пламя — это был кошмар. Нет, хуже. Это был сон, в котором ты умирала.
Ты. Та, кого он никогда не должен был пускать в своё сердце. Та, кого он вначале презирал как слабость, как противоречие его идеалам. Но теперь... теперь он помнил каждый звук, каждый миг твоего падения.
Ты стояла посреди поля, тело твоё дрожало от усталости, от ран. Он не знал, кто посмел добраться до тебя. Но он не успел. Он не успел. Когда он прорвался сквозь мечи, кровь уже окрасила твоё белое одеяние. Ты посмотрела на него — не со страхом, не с упрёком, а с грустной, тихой улыбкой. Ты всё поняла. А он — нет.
Он проснулся с рыком, ударив кулаком по столу. Посуда разлетелась в стороны, слуги не посмели войти. Он встал, всё ещё босой, и прошёлся по комнате, словно хищник в клетке.
— Нет, — произнёс он хрипло, словно осуждая саму судьбу. — Она не может умереть. Никто не имеет права прикасаться к ней... кроме меня.
Вэнь Жохань вышел на балкон, глядя в сторону Гусу Ланя. Эта земля всегда раздражала его своим порядком, своими запретами... но теперь она держала самое драгоценное. Тебя.
— Они не смогут защитить тебя, — прошептал он. — Даже если на тебе будет тысяча лент Гусу, даже если сам Лань Чжань будет рядом. Если этот сон сбудется — если хоть кто-то попробует забрать тебя... Я сожгу всё. Всех. Даже небеса.
Он прошёл в оружейную, его пальцы провели по лезвию древнего меча, тяжёлого, как вина, и острого, как его ненависть. Он не верил в знаки. Не верил в пророчества. Но этот сон он примет всерьёз. Потому что чувство, которое пронзило его грудь, было сильнее ярости, сильнее гордости. Оно звенело в голове, пульсировало в венах: «Ты моя. И ты не умрёшь. Не раньше меня.»
— Слишком поздно я понял... — он прижал лезвие к своей ладони и тихо усмехнулся. — Но теперь мне плевать. Я не дам тебе исчезнуть. Даже если придётся запереть тебя в этой жизни навсегда.

18. Вэнь Сюй
Ночь была глухой. И даже тишина в покоях Вэнь Сюя казалась неестественно мёртвой после того, как он резко проснулся — сердце бешено билось в груди, лицо было бледным, как у трупа. Сон не отпускал, вонзался в разум, как иглы в кожу.
— ...нет... — выдохнул он, всё ещё чувствуя запах крови на руках. — Ты… ты не могла умереть, не могла бросить меня так.
В том сне ты стояла на мосту перед павильонами Гусу Ланя. Ветер трепал твою одежду, и глаза — как всегда ясные и тёплые — были полны решимости. Ты отворачивалась от него, выбирая не его, а чужую сторону. И тогда в тишине вдруг прорезался окрик, стрела вспорола воздух — и ты упала. Бледные пальцы дрожали, дотянувшись до него… но он не успел.
— КТО это был? — Вэнь Сюй вскочил с ложа, босиком, не замечая, как на полу хрустнул фарфор. — Кто?! Кто поднял руку на неё?! В Гусу Лане?.. Эти лицемерные, праведные... жалкие трусы…
Он тяжело дышал, бешено ходил по комнате, сцепив руки за спиной. Взгляд был бешеным, затуманенным болью и яростью. Много лет он наблюдал за тобой, пусть и издалека, даже если ты и не знала. Он запомнил, как ты улыбаешься, как опускаешь взгляд, когда смущена. Как поправляешь волосы, как будто не замечаешь, что ты — живое искушение, воплощённое вопреки его воле.
— Я должен был забрать тебя. Давным-давно. Тогда бы ты не умерла. Тогда бы никто не посмел… никто.
Он остановился, глядя в темноту. В его воображении ты снова падала — медленно, красиво, как лепесток с ветки, только — с раной в груди. Он вцепился в край стола, и дерево жалобно застонало под его хваткой.
— Я верну тебя. Живую или мёртвую. Если ты мертва — я сожгу всё Гусу Лань, чтобы оттуда не осталось и праха. Я заставлю их заплатить — каждого. Тех, кто был рядом и не защитил. Тех, кто допустил.
Он провёл рукой по лицу, сжал веки. В голове звучал твой голос — спокойный, искренний, такой светлый. Даже когда он тебе говорил жестокости, ты не сердилась — просто молчала. Как будто не верила, что он на самом деле способен на такое.
— Почему ты снишься мне? Почему ты ушла от меня, даже не обернувшись?
И в этом сне, и в этом мире — ты никогда не принадлежала ему. Но теперь он не просто хочет. Он нуждается. Одержимо. Безжалостно. И если ты уже не в этом мире… он достанет тебя даже оттуда.
— Я построю новый рай, только для тебя… и ты никуда не уйдёшь.

19. Вэнь Чао
Он проснулся, резко сев в постели, задыхаясь — как будто воздух внезапно стал густым, как болотная жижа. Глаза были расширены, тело покрыто потом, а в голове стучало одно и то же слово: «Мертва.»
Сон был не просто ярким — он был реальнее реальности. Вы стояли в поле среди пепельных теней, одетая в белое, с раной в груди. Он бежал к вам, звал, кричал, орал, ломая голос.
Но вы просто улыбнулись.
И рухнули навзничь.
Без звука. Без слёз. Без него.
Он трясся — от злости, от ужаса, от бессилия. Проклятые слуги снаружи боялись даже шорохнуть. Он вскочил, отбросив покрывало, и с грохотом опрокинул столик с благовониями.
— Что это было?!
— Что это за чушь?! Это... это ведь просто кошмар, да? Не может быть иначе. Она не может умереть. Я не позволял.
Он стоял, вцепившись ногтями в собственные плечи. Ранил себя до крови, но боли не чувствовал. Мысли рвались одна за другой — спутанные, безумные, обжигающие.
— Я ведь говорил тебе, чтобы ты держалась рядом.
Я ведь предупреждал! Я ведь говорил, что никто не может тронуть тебя без моей воли!
И в этом сне… она умерла. Без него. Без его приказа. Без его разрешения.
Это было невыносимо.
Это было оскорблением.
Его злость не знала границ. Он вбежал в покои, где висел свиток с её портретом — и вцепился в него обеими руками, прижав к груди. Мгновение — и он целовал изображение, судорожно шепча:
— Я не дам тебе умереть, слышишь? Никогда. Даже если весь мир решит, что ты должна исчезнуть, я сожгу его к чертям.
Умрут города. Упадут кланы. Я разрушу всё, если это нужно, чтобы ты осталась.
Потому что ты — моя.
Он откинул голову назад, рассмеявшись. Смех был пустым, нервным, почти истеричным.
— Какое право ты имеешь умирать без моего разрешения? А? Какое?
Даже твоя смерть будет принадлежать мне.
Он прошёлся по комнате, шаг за шагом расписывая в уме план — кто мог бы быть виновен. Может, это намёк? Кто-то хочет причинить ей вред? Он не будет ждать, пока кошмар сбудется. Он ударит первым.
Если кто-то приблизится к ней — даже случайно — он вырвет ему язык.
Если кто-то заговорит о ней — он сотрёт его род до последнего.
И если она сама когда-нибудь посмеет встать на путь, где её может подстеречь смерть, он сделает единственно верное:
запрёт. Навсегда. В саду, полном цветов. С мягкими подушками, сладостями и слугами, не говорящими ни слова.
— И будешь принадлежать мне.
Не потому что любишь — мне плевать на твою любовь.
А потому что я захотел.
Он выдохнул, усмехнулся и, сев обратно на постель, шепнул в темноту:
— В следующий раз умри у меня на руках, хорошо? Тогда хотя бы я смогу задушить тебя своими руками.

20. Вэнь Чжулю
Он проснулся резко, как будто был выдернут из самого сердца кошмара. Его дыхание было тяжёлым и хриплым, пальцы судорожно сжимали покрывало, словно это могло удержать тебя в его реальности, не дать исчезнуть.
В комнате было темно. Лишь слабый свет лампы отбрасывал на стены длинные тени, будто когти демона, пришедшего за ним из сна. Он медленно сел на кровати. Лицо — без эмоций. Как всегда. Но его взгляд… его взгляд был искажён — болью, яростью, отчаянием. Это был не сон. Это была пытка.
Ты умирала у него на руках.
Твоя кровь — на его ладонях. Он пытался остановить её, прикрыть рану, прижать тебя к груди, как будто сила его тела могла вернуть тебе жизнь. Но ты только слабо улыбнулась. И прошептала его имя — в последний раз. Он слышал, как этот шёпот затихает, как твои пальцы, раньше такие тёплые, безвольно падают. И в этот момент... он стал пуст.
Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени, закрыл лицо ладонями. Ему казалось, будто всё его тело разрывается изнутри. Он был обучен выносить пытки. Молчать под болью. Убивать без колебаний. Но то, что он испытал сейчас… — было невыносимо.
— Это был всего лишь сон, — прошептал он наконец, но голос дрожал. Он поднял голову, и в полумраке можно было увидеть его глаза — мрачные, чёрные, полные опасного безумия.
Он встал, медленно, как зверь, проснувшийся в клетке. Каждое движение — словно натяжение натянутой тетивы. Он подошёл к своей оружейной стойке. Его пальцы скользнули по рукоятке меча. Её холод — напоминание о реальности. Но даже реальность не могла успокоить тот гнев, что рос внутри него.
— Я не позволю, — глухо выдохнул он, глядя в пустоту. — Ни людям, ни богам, ни небесам. Никому. Никогда.
Если кто-то осмелится причинить тебе боль — он сломает их. Он будет рвать их плоть, крушить кости, пока весь мир не поймёт: ты неприкосновенна. Пока не исчезнет даже намёк на угрозу. Он не говорит много, не обещает. Он действует. И если для твоей безопасности придётся уничтожить полмира — он сделает это молча. Без сожалений.
Он подошёл к окну. В тишине ночи он снова увидел тебя — живую. Спящую. Улыбающуюся. Вспышка сна — и снова кровь. Он выдохнул, кулаки сжались.
— Если я когда-нибудь увижу твои глаза… тусклыми, как в этом сне — я сожгу всё, что видел этот свет. Клянусь.
И в этот момент стало ясно: в его молчаливой душе родилось нечто страшное. Безмерная, болезненная любовь. И готовность пойти на край мира — чтобы не потерять тебя.

21. Вэнь Цин
Ночь была тихой. Слишком тихой. Слишком ровной. Она проснулась, с трудом отдышавшись, едва сдерживая ком в горле. Всё тело будто заледенело. Её пальцы дрожали, но не от холода — от боли, той, что не видно снаружи. Вэнь Цин никогда не позволяла себе слабости. Но этот сон...
Твоё тело лежало перед ней, безжизненное. Кровь... много крови. Она тянулась к тебе, трясущимися руками пыталась остановить это, но ничего не помогало. Даже она — знаменитый лекарь клана Вэнь — ничего не смогла сделать. Бессильная. Омертвевшая внутри.
— Нет... ты не могла умереть. Это... это был всего лишь сон. Всего лишь... сон...
Но даже когда она повторяла это, стоя в тишине своей комнаты, глаза горели. Ненавистью. Безумием. Болью. Она бросила взгляд на лекарства, стоящие на столе — их уже было слишком много. Столько зелий, столько настоек… она искала средство не для лечения тел. Для контроля. Для подчинения.
Ты находишься в Гусу Лане, и это сводит её с ума. Не потому что она ревнует к самому месту — к этим белоснежным стенам и холодным взглядам. Нет. Она знает, как сильно там ограничивают свободу. Сколько запретов. Как легко здесь потеряться в правилах и стать неслышной. А если ты, такая живая, тёплая, улыбчивая — вдруг сломаешься здесь? Или исчезнешь, как в её сне?
— Ты не останешься там надолго. Я... я заберу тебя. Пусть даже придётся пройти сквозь всю их защиту. Через Лань Ванцзи, через их странные символы. Они не смогут скрыть тебя от меня.
Она сжала в кулаке тонкий листок бумаги — письмо, которое она так и не отправила. Внутри — не просто признание. Внутри — формула, приём, который может вызывать зависимость от настоя, усиливающего эмоциональную привязанность. Она уже приготовила его. Уже знала, как подсыпать. Ей ведь достаточно одного визита... одного глотка...
Но не сегодня. Сегодня она не могла просто действовать. Она должна была увидеть тебя. Убедиться, что ты — жива.
— Скажи мне, — прошептала она, глядя в окно в сторону далёкого Гусу, — ты не позволишь им забрать тебя у меня, правда?.. Если бы ты умерла по-настоящему… — её голос задрожал, а затем сменился спокойной, почти ледяной интонацией: — Я бы вырезала сердце у каждого, кто виноват. И носила бы его с собой. Пока оно не остановится у меня в руках.
Утро она встретила, уже собираясь в путь.

22. Вэнь Нин
Ночь была тихой, почти слишком. Туман, как в дурном предзнаменовании, стелился по склонам. Вэнь Нин проснулся с резким вдохом — если это можно назвать дыханием. Его мёртвое тело не нуждалось в воздухе, но боль в груди была настоящей. Он сидел на коленях среди мрака, вперив затуманенный взгляд в пол, словно не понимая, где находится.
Тебя не было рядом.
Сон... Нет. Это был не просто сон. Это был кошмар, слишком яркий, слишком реальный. Он видел, как ты стоишь в цветущем саду Гусу Лань, в белых одеждах, с лёгкой улыбкой. Видел, как тень возникла позади — чужая, враждебная. Он пытался закричать, рвануться вперёд, но его тело не слушалось. Твоя кровь пропитала камни, а на губах застыла тишина. Он не успел. Он опоздал. Он снова не успел… как тогда…
— НЕТ… — его голос, хриплый и неестественный, разорвал ночную тишину.
Он дрожал. Пальцы вцепились в землю, как когти. Безжизненные глаза налились тьмой. Он тяжело встал, будто весь мир навалился на его плечи. В его груди не билось сердце — но боль билась, как будто тысяча осколков внутри. Он не мог дышать, не мог мыслить. Только один образ пульсировал в его голове: ты лежишь, не дышишь, и он ничего не смог сделать.
— Это неправда… Этого не было… — прошептал он, как мантру, глядя в темноту. — Ты... Ты жива. Ты... в Гусу Лань. Ты в безопасности. Они не смогут… никто не сможет…
Но его руки дрожали. Если он увидел это, значит, кто-то подумал, что может тебе навредить. Кто-то осмелился даже в сновидениях прикоснуться к тебе с намерением зла.
И он не собирался ждать, пока сон станет реальностью.
Он медленно повернул голову в сторону востока — туда, где за горами, в цветущих холмах, скрывался Гусу Лань. Он знал, что туда ему нельзя. Знал, что защитные печати не пропустят его просто так. Но что значат запреты, если ты больше не можешь жить без неё?
— Ты же не оставишь меня… правда? — в его голосе было столько мольбы, столько страха, будто он снова стал тем робким юношей, что боялся причинить боль. — Я ведь… Я хороший. Я... всегда был рядом. Всегда буду. Только позволь…
И он пошёл. Неважно, сколько потребуется времени. Он пересечёт горы, сломает все печати, если понадобится. Он будет стоять под стенами Гусу Лань в тени деревьев, пока ты не выйдешь. Пока не скажешь, что ты жива. Что это был просто кошмар.
И если ты не выйдешь...
Если ты не ответишь...
Он будет стучать снова и снова, пальцами, костяшками, когтями, голосом, стонами, пока не откроют. И если кто-то скажет, что тебя больше нет… он заставит замолчать всех. Потому что без тебя для него не существует мира.

🌸Ну вот и закончила писать эту яндере-реакцию, извиняюсь, что так долго тянула. Знаете, я в шоке от того, что я тут написала. Обычно для меня нормально, когда пишу меньше 4000 слов или немного больше, а тут буквально 8097 слов.
Надеюсь, что DN5627818 не слишком заждалась и не будет в обиде на меня за небольшие изменения. Мне показалось, что исходный вариант вашей смерти был скучноват, и я решила его переделать, добавив себе немного работы. Очень надеюсь, что результат вам понравится.
И, напоминаю, стол заказов открыт!🌸