✮ ⋆ ˚｡Заказ✮ ⋆ ˚｡
https://www.youtube.com/watch?v=hwkgmAjAx34
⃝𖤐⛊☥ Опекун (часть 2) ⃝𖤐⛊☥
Тесные стены, длинные тени
Ночь в Йокогаме глуха — небо затянуто бурым капюшоном туч, а сырой ветер скребёт по ставням так, будто ищет закладку в забытой книге. Комната Дазая — узкая, задымлённая, — пахнет промокшими газетами, кофе и бамбуковым пеплом. Окно, всегда приоткрытое, глядит прямо на порт-Марина: там зубчатые краны переламывают лунный луч, словно зубья гигантской пилы, разрезая мглу на мелкие обрывки.
Дазай сидит спиной к свету, будто желает, чтобы лицо растворилось в сумраке; пальцы его лениво гладят чашку, прохладную от бесконечных доливов. Он не стесняется молчания — молчание здесь весит больше любого выстрела. «Выживают лишь те, кто не ждёт посланного сверху чуда», — произносит вполголоса, и фраза падает в пепельницу, как недокуренный окурок.
Алфавит безжалостного города
Быть рядом с ним — значит привыкнуть к тому, что ласковое слово в его лексиконе встречается реже кометы Галея. Дазай учит читать улицы: чернильные переулки, перенапряжённая неоновая вязь вывесок, лицемерную вежливость прохожих. Он показывает, как за каждым любезным поклоном таится оборотень-делец, как улыбка официантки прячет десант слухов. «Все лгут», — бросает, словно камушек в пруд. Заглядываешь в его глаза — бездонные, как волны над глубинным катаклизмом. «И ты тоже?» — хочется спросить, но он предупреждает полувзглядом: «Я — всегда; только сегодня позволю себе роскошь правды», — угол губ дрогнул, будто моргнул сигнальный фонарь.
Его уроки коротки, как выстрел пистолета Nambu. При встрече с опасностью он становится непреодолимой стеной — не бронёй, а целым бастионом. Эта неожиданная рыцарственность соседствует с желчью юмора: действующий порто-мафиози умеет смеяться в глаза смерти.
Крыша — убежище двоих
Когда день спускается в городскую трущобу, вы поднимаетесь туда, где шум волн заглушён свистом ветра. Люк на крыше скрипит, будто ворота в иной рассказ. Сидите на перевёрнутых ящиках из-под мандаринов: под ногами звёздная карта бухты, над головами — небо, разрезанное высотками. Ты протягиваешь ему печенье: он крутит коробку, как экзаменатор нерадивую тетрадь, но пожирает всё до крошек.
— Умеешь смеяться? — шепчешь, чтобы не распугать гул волн.
— Иногда, — кивок едва заметен. — Смех здесь опасен; он выдаёт расположение духа, а значит — слабину.
Руки его редко прикасались: дотрагиваются до воротника, подправляют ремень сумки — и вся тяжесть асфальта исчезает. Когда недуг свалил тебя, он молча притащил целый пакет лекарств. Возражения утонули в багровой заре дальних маяков; боковым зрением заметила, как он отложил встречу с коллегами ради твоего «пустякового» кашля.
Заштампованный рассвет
В четвёртый час утра Дазай идёт по кухонной плитке: размеренно, будто отстукивает азбуку Морзе. Огни портовых башен мигтят, как хоровод безголовых фонарщиков. Он заглядывает в комнату, где ты спишь, и лишь после этого позволяет себе исчезнуть в тягучей чёрноте подъезда. Ххранник без мантии, святой без нимба.
Так проходит неделя, потом другая. В Японском чайном квартале обсуждают новую кражу артефакта; над Бэйбриджем кричат чайки, а под мостовым пролётом спрятан револьвер, заложенный им «про запас». Все его дороги пахнут дождём и порошком от бинтов—след портовой мафии не смывается даже солёным ветром.
Поклон последней реплике
Иной раз, глядя на него через дымку сигареты, ты ловишь странное отражение: в зеркальном стекле окна, он кажется тенью человека, давно сбежавшего из собственной судьбы. Но стоит чужой ладони протянуться к тебе в попытке нахального знакомства — и Дазай тут же появляется рядом, тихий, как нож-каване, отсекающий лишние слова. Он не произносит пафосных клятв: «Пока ты под моей тенью — целостна». Это его обещание без ордена и фанфар.
И если где-нибудь на углу, под мигающей вывеской, ты вдруг услышишь смешок — короткий, насмешливый, с привкусом безрассудной тоски, — знай: это он тренируется смеяться без вреда для жизни. Ведь Осаму всё ещё мечтает о «самоубийстве в паре с прекрасной женщиной», — чёрная шутка, которую он повторял бесчисленное множество раз .
Пока же самурай неудачных суицидов и ученик без права на свободу сидят на крыше, свесив ноги в пустоту. Город шуршит под ними, как бешеная типографская машина, печатающая сводку грядущих грехов. А в вышине покатый месяц кривится, точно смеётся над всеми, кто обо всём этом ещё не догадался.
Выбор, которого не было
Весна проклюнулась над Йокогамой глухим, тяжёлым паром — крыши потели, как самовары, а громоотводы трещали под сырой солью моря. С каждой неделей ты ощущала, как кожа привыкает к этому ветру-ножу, а походка — к ритму уличных светофоров. Однако рядом с Дазаем оставалась тайная могила тревог: позабытый хрип ложной детской колыбельной. В его зрачках тлело странное постоянство — истомившееся, но негнущееся, будто гвоздь, вбитый в корабельную мачту .
Жизнь по его законам сделалась простынёй с грубой штопкой — вся из узелков-запретов: полушаг, полувзгляд, полуслово. Любовь к этому быту без неги казалась монахиней, принесшей обет молчания. Только изредка, при свете фонаря, который обрисовывал на стене силуэт Дазая, хотелось прошептать:
— я точно не в плену, как твоя игрушка? (Что?..)
Ответа не требовалось: молчание его гремело яснее всякой проповеди. Забота? Она выпадала на тебя, как преждевременный снег — не дар, а крест, что он несёт, потому что иначе не умеет. И вот однажды, растягивая улыбку резаком скепсиса, он бросил:
— Можешь уйти — не держу.
Но между словами слышался стальной затвор сердца: держать — его единственная месть миру, который назывался «семьёй».
Крошечные эпизоды
Ночь, когда страх подкрался
— Останешься? — голос ломается, как мокрый бамбук.
Он медленно исчезает во тьме коридора. Позже до слуха докатывается сухой шорох — на полу, прямо под твоей дверью, укладывается человек-парадокс, устраивая караул без карамели сочувствия.
***
Дождливое утро
Просыпаешься от приглушённого стука: за стеклом стоит Дазай, насквозь мокрый, рука держит зонтик и ещё тёплый батон.
— Опекун я или чёрт с трезубцем — обязан доставить завтрак.
Ты хохочешь — сквозь пар рамки. Он прикрывает улыбку струйкой дыма; цигарка — лучшая банка консервов для чувств.
Прошлое, спрятанное в настоящем
Иногда он разворачивает рассказы, как купеческие ковры: узор города, лица клерков, рыбацкие байки о приливах, одинаковых, как монеты в ладони ростовщика. Ты научилась слышать под этим шёлестом истинную мелодию — балладу одиночества, от которой он тщетно бегал.
И однажды, когда рекламные огни дрожали под ранним рассветом, он остановился у дверного проёма, будто боялся обронить тень:
— Спасибо... что не сбежала.
Слова хриплые, неотёсанные, вывели из него самого человека, отложившего пистолет самоиронии. Жить — значит принимать его беззащитность, тонкую, как бумажная спичка, и беречь её от ветра улиц.