7 Часть
Прошло три дня. Десять шагов превратились в двадцать, потом в прогулку по коридору. Физически я восстанавливалась. Рутинные процедуры, легкая пища, сон под присмотром — мое тело, измученное годами пренебрежения, понемногу приходило в себя. Но внутри оставалась пустота, холодная и зияющая. Мысли об Итане не отпускали, они витали в палате, как призраки, становясь особенно навязчивыми по ночам, когда тишину нарушал только мерный писк аппаратуры.
На четвертый день пошел дождь. Не легкий летний дождик, а затяжной, осенний ливень. Серая пелена затянула небо, капли с размахом хлестали по больничным окнам, стекая мутными ручьями. Этот безнадежный пейзаж как нельзя лучше соответствовал моему состоянию. Ощущение ловушки стало невыносимым. Четыре стены, запах антисептика, собственное отражение в темном экране телевизора — бледное, с синяками под глазами, чужое.
После обеда, когда медсестра, сделавшая обход, удалилась, меня словно что-то подняло с кровати. Беспокойство, скука, отчаяние — все смешалось в один плотный комок, требующий выхода. Я подошла к окну, глядя на раскисший под дождем парковку. Рука сама потянулась к сумке, стоявшей в углу палаты. Ее принес Микаэль, вместе с пижамой и шоколадом. Я порылась в ней и нашла то, что искала — помятую пачку сигарет и зажигалку. Старую, оставшуюся с тех времен, когда я пыталась бороться со стрессом хоть как-то. Плохая привычка, от которой я давно отказалась, но сейчас мысль о горьком дыме, заполняющем легкие, показалась единственным спасением.
Осторожно, крадучись, хотя в палате никого не было, я приоткрыла форточку. В комнату ворвался влажный, холодный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и тоской. Я дрожащими руками прикурила. Первая затяжка вызвала головокружение и легкую тошноту, но потом наступило знакомое, обманчивое успокоение. Я стояла у окна, курила и смотрела, как дождь смывает краски с мира, и думала, что он мог бы смыть и мою вину. Хотя бы на несколько минут.
Я не услышала, как дверь открылась. Я почувствовала его присутствие спиной — тот самый сгусток тихой, но неоспоримой энергии, который всегда сопровождал Эндрю.
— Нашел ваш секрет, — раздался его голос. В нем не было ни гнева, ни укора. Констатация факта. Сухая, как медицинское заключение.
Я обернулась, не выпуская сигареты из пальцев. Дым щипал глаза. Он стоял в дверях, не снимая мокрый от дождя плащ. Капли воды стекали с темных волос на лицо. Он смотрел на меня, и его взгляд был тяжелым, усталым, но не удивленным.
— Не вы первый, не вы последний, кто пытается закурить стресс в больнице, — сказал он, шагнув в палату и закрыв дверь. — Но обычно у людей хватает ума не делать этого с кардиологическим диагнозом. Или вы решили ускорить процесс?
Его слова были резкими, но произнесены без злобы. Скорее, с оттенком профессионального разочарования.
— А какая разница? — я сделала еще одну затяжку, вызывающе выпуская дым в его сторону. Мне вдруг захотелось спровоцировать его, увидеть на его идеальном лице что-то кроме холодного спокойствия. — Одним способом умереть, другим... Сердце, легкие... Какая, в сущности, разница?
Он молча подошел ко мне, выхватил сигарету из моих пальцев и, не глядя, потушил ее в раковине. Движение было быстрым и точным.
— Разница в том, что я потратил на вас четыре дня своей жизни, пытаясь починить ваше сердце, — его голос наконец зазвенел сталью. — А вы взяли и решили свести все на нет за пять минут. Это неуважение. Не к себе — ко мне.
— Я вас не просила меня чинить! — вспылила я, чувствуя, как слезы подступают от бессильной злости. — Вы решили, что я ваш личный проект! Ваш сложный случай! Может, мне не нужна ваша помощь? Может, я не хочу быть «починенной»?
Он вдруг резко шагнул ко мне так близко, что я почувствовала запах его мокрого плаща, дорогого парфюма и дождя.
— Хорошо, — прошипел он, и его глаза вспыхнули зеленым огнем. Впервые я увидела в них не врача, а просто разгневанного мужчину. — Тогда скажите это прямо. Скажите: «Доктор Уильямс, оставьте меня в покое. Я хочу умереть». Скажите, и я разорву вашу историю болезни, выпишу вас отсюда, и вы сможете травить себя чем угодно на улице. Но пока вы в моем отделении, вы будете следовать моим правилам. Потому что я не позволю вам совершить самоубийство у меня на глазах. Мне это претит.
Мы стояли нос к носу, дыша друг на друга. Я вся дрожала, сжимая кулаки. Он требовал выбора. Того самого, которого я боялась больше всего — выбора жить.
— Я... я не знаю, как, — сдалась я, и голос мой сломался. Слезы потекли сами собой. — Я не знаю, как жить с этим. С тем, что я натворила.
Эндрю отступил на шаг. Гнев из его глаз ушел так же быстро, как и появился, сменившись все той же усталой серьезностью.
— Никто не знает, как жить с такими вещами, Эмили, — сказал он тише. — Не существует инструкции. Но начинается это всегда с одного и того же. С решения не наносить себе дополнительный вред. Сигарета, голодовка, бессонные ночи — это просто более медленная и мучительная форма того же самого.
Он прошел к раковине, намочил бумажное полотенце и протянул мне.
— Умойтесь. И закройте форточку. Вы дрожите.
Я послушно выполнила, вытирая мокрое от слез и дождя лицо. Холодная вода немного освежила. Я закрыла окно, и в палате снова стало тихо, только шум дождя за стеклом теперь был приглушенным.
— Почему? — спросила я, не поворачиваясь к нему. — Почему вам не все равно? Для вас я просто одна из пациенток.
Он не ответил сразу. Я услышала, как он снимает плащ и вешает его на спинку стула.
— Потому что я тоже когда-то был на вашем месте, — наконец прозвучал его голос. Я обернулась. Он стоял посреди палаты, его фигура в мокрой от дождя рубашке казалась вдруг менее уверенной. — Не в роли адвоката. Но в роли человека, который чувствовал себя виноватым в смерти другого. Мой наставник в ординатуре. Он умер от инфаркта во время дежурства. А я был в соседней палате и... проспал его звонок. Не услышал.
Он говорил это, глядя в пол, его лицо было скрыто от меня.
— Я годами пытался это забыть. Работал по сто часов в неделю. Доказывал всем и себе, что я лучший. Что я не могу ошибаться. Эти машины, этот блеск... — он махну рукой, и в этом жесте была непривычная для него неуверенность. — Это все — щит. Чтобы никто не увидел, что внутри сидит тот самый испуганный интерн, который уснул, когда его звали на помощь.
Я смотрела на него, и что-то во мне перевернулось. Я увидела не блестящего, самодовольного кардиолога-сердцееда, а человека. С его болью, его ошибками, его ранами.
— И что... что вам помогло? — тихо спросила я.
Он поднял на меня взгляд, и в его глазах была та же боль, что и в моих.
— Ничего не «помогает», Эмили. Это просто... становится частью тебя. Ты учишься нести этот груз. И находить тех, кто поможет его нести, когда становится слишком тяжело. — Он сделал паузу. — Я не могу снять с вас вашу вину. Но я могу помочь вам нести ее. Если вы позволите.
В палате повисла тишина, нарушаемая только нашим дыханием и шумом дождя за окном. Его признание висело между нами, хрупкое и невероятное.
— Я не курю, — вдруг сказала я, и сама удивилась этому глупому, нелепому заявлению.
Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
— Я заметил. И постараюсь, чтобы это продолжалось.
Он подошел к кровати, поправил одеяло.
— Теперь ложитесь. Дождь — отличный повод для дополнительного отдыха. А я... мне нужно на обход.
Он уже почти вышел, когда я окликнула его.
— Эндрю.
Он остановился, обернувшись.
— Спасибо. За... за то, что рассказали.
Он кивнул, коротко и четко.
— Не за что. Теперь спите.
Дверь закрылась. Я осталась одна, но чувство изоляции, ловушки куда-то ушло. Его признание не сняло боль. Но оно сделало ее... общей. Разделенной. Я была не одна со своим монстром вины. И, возможно, в этом и был первый, самый трудный шаг к тому, чтобы научиться с ним жить. Я легла, прислушиваясь к стуку дождя, и впервые за долгие дни мысли об Итане не вызывали приступа паники, а были просто тихой, грустной болью. Как шрам, который останется навсегда, но который уже не кровоточит.