Глава 41
Даня
На занятия я пошёл аж через неделю. Все эти дни Юля заглядывала в гости, пусть на часик, но приходила. Разве что однажды она пропала, я тогда себе места не находил: во двор вышел, обошел его и пару близлежащих улочек, переживал одним словом. Но, в конце концов, дозвонился.
Юля извинилась, рассказала о Наташе, об этом Вальке. Я, откровенно говоря, пребывал в шоке, слушая историю, и в то же время чувствовал даже на расстоянии, как Юльке тяжело и горестно от происходящего. Мы с ней словно оказались в одной лодке, той самой, куда сажают не понимающих, предателей. Своими переживаниями я не делился, Юля и так с грузом вины ходила, хотя, винить-то ей себя было не в чем. Это было моё решение приехать, и я бы ни за что его не поменял. А теперь ещё и Наташа эта. Люди как будто в один день разучились дружить, потеряли человечность.
Чтобы немного поддержать Юльку, я отправил к ним домой курьера с пирожными. Придумал ему легенду о якобы ошибочном адресе, о том, что время потеряно, и чтобы пирожные не испортились, он должен был предложить оставить их там. Да, идея могла не прокатить, однако через час паренёк отзвонился и сообщил – презент забрали.
Вечером я написал Юле:
Д.: «Надеюсь, сладкое подняло тебе немного настроение».
Ю.: «Это ты послал их? Но… как? Обалдеть!».
Д.: «Какая разница как? Ты пробовала? Я бы хотел приехать и обнять тебя, поддержать. Надеюсь, пирожные смогли хотя бы частично заменить сладкого меня».
Юля ответила не сразу, я уже подумал, не ляпнул ли чего лишнего. Однако когда через десять минут прилетела фотография, на которой девчонка держала сладость, мне аж самому захотелось вкусненького.
Несмотря на накалившуюся обстановку с друзьями, командой, я чувствовал себя хорошо, даже радостно. А всё Юля: она вдохнула в меня жизнь, подарила улыбку, стёрла черноту и оставила лишь яркие краски на белом полотне. Я с замиранием сердца ждал наших встреч и подолгу не мог разорвать страстные поцелуи.
В понедельник в школу даже притащился раньше положенного. Ещё минут пятнадцать стоял у торца здания, переминаясь с ноги на ногу. Столкнулся с Рыжовым, он напомнил о тренировках, мол, хватить филонить. Нет, мне и самому хотелось войти в зал, взять мяч в руки, прицелиться и забить очко. Однако что-то останавливало, внутренний барьер, непонятное препятствие.
А потом я понял, что за препятствие: мрачное лицо Кира, безмятежный вид Раевского, а уж как Юрка отводил глаза, надо было видеть. Друзья до сих пор злились, хотя, может, это и не злость, может, это их истинные лица, которые я не видел столько лет.
Задумавшись о своём, не заметил, как ко мне подошла Юля. Она привстала на носочки и чмокнула меня в щёку. Такая вроде ерунда, а на душе сразу птички запели.
– Привет, родная, – улыбнулся я и потянулся к Юльке. Ничего не мог с собой поделать, просто постоянно хотелось обнимать её, целовать, смотреть, быть рядом. Однако Юля смущённо отвернулась, не привыкла она к столь открытым публичным ласкам.
– Дань, тут же люди, – шепнула себе под нос Гаврилина. Тогда я взял её за руку и потянул за собой в школу.
– Значит, буду хорошим мальчиком на улице и плохим дома, имей в виду.
– Дурак, – ткнула она меня в бок, тихо прыснув. Такая милая, нежная, из Юли словно сочился свет. Порой я ловил себя на мысли, что чертовски боюсь потерять этот свет, боюсь потерять Юлю. Глупость, конечно, ведь мы были вместе, теперь-то уж никаких секретов и недомолвок. Однако я всё равно переживал.
А на втором этаже мы столкнулись с Кириллом, он шёл вместе с Акимом и Юркой. Взгляд Иванова моментально зацепился за наши с Юлей сцепленные руки, губы его скривились, выражая угнетающую враждебность.
– Вон оно что, – пренебрежительно бросил Кир, закатив глаза. Он двинулся обогнуть меня, но я резко дернул его за руку, останавливая.
– Сотри эту высокомерную ухмылку с морды, тебе не идёт, – процедил холодно. Дожидаться ответа не стал, потянул молча Гаврилину за собой. Прошла уже неделя, пора было заканчивать детские обиды, а Иванов, казалось, все больше раздражался. Я не узнавал в нём своего лучшего друга.
– Дань, вы поругались? Это из-за матча? – как в воду глядела Юля.
– Нет, это потому что у него кукушка навернулась.
– Дань, – и снова этот виноватый тон, глаза в пол, дрожащие плечи. – Может, я поговорю с ним? Всё объясню…
– Юль, это не из-за тебя, поверь. Перебесится, поговорим. Первый раз что ли, – я улыбнулся, не сказать, что особо радостно, но никакого огорчения не чувствовал. А Иванов, в самом деле, обычно долго отходит. Нужно лишь дождаться часа икс.
***
В среду я пошёл на тренировку, но лучше бы пропустил. Всё было не так, казалось, команда распалась, казалось, они объявили мне публичный бойкот. Рыжов и тот заметил, кричал на них, однако тем хоть бы что. Я принципиально слова не сказал, ни в этот раз, ни в четверг, ни в пятницу.
Злился, конечно, начал промазывать, сам себя ругал, что воспринимаю всё так близко к сердцу. Давал время себе и парням остыть, успокоиться. Да только никакое время не помогало вернуться в строй. В итоге стало ещё хуже: человек пять начали со мной общаться, подстраиваться, передавать пасы, что не устраивало Кира, который, кажется, и заправлял всей этой движухой.
Однажды Иванов окончательно слетел с катушек и подставил подножку Вове Савину, тот грохнулся лицом вниз, счесав коленки до крови. Я не выдержал, мы сцепились с Кириллом, ну и как следствие, он получил от меня по роже. Серьёзно, заслуженно, а может, и мало. Рыжов нас, конечно, разнял, вызвал к себе на ковёр, отчитал как десятилеток. И пусть он говорил правильные вещи, я ничего не мог поделать со своей злостью, а Кир с обидой.
В раздевалке мы опять сцепились. Уже собирались выйти на улицу, как неожиданно вмешался Аким:
– Вы, парни, будто бабу поделить не можете, – крикнул Гедуев.
– А он ради трехминутной блажи нас послал, разве не очевидно? Хорошо даёт, а, Дэн?
Сжав руку в кулак, я ударил в живот Кира, тот моментально согнулся, и парни спохватились, вырастая между нами.
– Ещё раз слово в её адрес скажешь, убью! Понял?!
– Гребаный каблук! Друзей на баб не меняют! Да сколько у тебя таких будет! – орал не своим голосом Иванов.
– Друзей и девушек на одну ступень не ставят. Спустись на землю, Кир! Она – это она, ты – это ты!
– Иди нахер!
И нет, это была не последняя наша ссора. Да и команда не могла сыграться на площадке из-за наших с Ивановым конфликтов. Они словно пытались варьировать где-то между, словно хотели мира, который отчего-то не наступал.
Наверное, если бы не Юля, я бы не справился, сломался просто. Баскетбол и друзья для меня всегда были важной частью жизни, в них я находил отдушину. Стоило только взять мяч, подойти к кольцу, как сердце зажигалось невидимой энергией. Мне нравилась атмосфера игры, нравилось ощущать себя одним из «Воронов», а уж когда мы забивали победное очко, душа ликовала.
Спорт – наркотик, привычка, выработанная годами. А команда – вторая семья. Я смотрел на происходящее на площадке, смотрел на то, как моя семья разрушается крупица за крупицей. Порой на тренировках я останавливался и молча взирал на них, с досадой осознавая, что моя привычка превратилась в никотин, убивающий лёгкие. И этим никотином стал я сам.
Нужно было что-то делать, в конце концов, когда корабль тонет, правильно пересадить людей на новый, а старому позволить потонуть вместе с капитаном. Для этого нужно мужество, новая цель, причина двигаться дальше. Моей причиной и светом в конце туннеля была Юля, тренер, и, чёрт возьми, даже Кирилл. Мы ведь друг друга убивали там, на площадке, не давали возможности идти вперёд - к намеченной цели.
Закончив очередную тренировку, я заглянул к Рыжову. Он как раз просматривал информацию о предстоящих соревнованиях.
– Можно?
– Заходи, конечно.
– Андрей Игоревич, в общем вот – я положил повязку капитана на стол. Взгляд зацепился за многочисленные кубки, медали и грамоты. На стенах даже были старые вырезки из газет, где мы, ещё будучи мальчишками, занимали какие-то лидирующие места. В этом кабинете хранилась целая история, легенда «Воронов», моя жизнь.
– Что это, Милохин? – глаза тренера расширились, он поднялся из-за стола.
– Я решил уйти, – выдохнув, произнес я, растягивая губы в поддельной улыбке. Люди привыкли видеть меня улыбчивым, способным выдержать любые бури, что ж, было бы глупо разрушать эту иллюзию.
– Как? В смысле уйти? Куда уйти?
– Команда рассыпается из-за меня. Я не хочу ломать то, что строилось титаническими усилиями.
– Данил, ты что такое говоришь? Да они же оболтусы такие, идиоты просто!
– Если у меня однажды родится сын, – я продолжал улыбаться, хотя в груди всё разрывалось, горело адовым пламенем. Я был листом бумаги, что сожгли дотла, оставляя лишь пепел. – Если к тому времени вы ещё будете преподавать, я обязательно приведу его к вам.
– Дань, – прошептал Рыжов.
Я сжал руку в кулак, стукнул ей по груди и поднял вверх, подобно факелу свободы. Это был наш символ, так мы желали друг другу удачи, знаменуя, что вороны всегда взлетают, даже в непогоду.
– Вперёд, «Вороны», – произнёс я, развернулся и покинул кабинет. Шёл по залу, смотрел на щит, на мячи, валяющиеся в центре площадки. Сколько связано с этим залом, с кольцом и мячами... Я отчётливо помню, как впервые оказался здесь, как промазывал, закидывая мимо. А наша первая игра? Губы сами растягиваются в улыбке, ведь мы вырвали победу тогда, сражались до последнего, до мозолей на пятках.
Коснувшись ладонью стены, я провел по ней, громко вздохнув.
– Вперёд, «Вороны», – повторил шёпотом, прощаясь со своей командой. Когда лодка тонет, капитан обязан её спасти.
Я не зашёл в раздевалку, не попрощался с парнями, хотя, чего прощаться, собственно, в одной школе ж учимся. Всё равно будем видеться, может, даже общаться начнём как раньше, в конце концов, больных точек соприкосновения у нас больше нет. Хотя и это не особо важно, главное вернуть на площадку командный дух, очки, победы, остальное – дело десятое.
Переодевшись, взял сумку и вышел на улицу, подставляя лицо весеннему ветру. Март почти закончился, до конца учёбы оставалось каких-то два месяца, там экзамены, выпускной и новая жизнь. Я, честно, раньше и не задумывался о будущем, а теперь будто потерял ориентир, карту, по которой надо было двигаться дальше.
Куда поступать? Какие экзамены сдавать? Кем мне хочется стать? Я всегда жил баскетболом, а теперь, словно потерявшейся ребёнок, не мог понять, направо мне или налево.
Байк оставил у школы и побрёл тихонько по улочкам, пиная камешки и разглядывая набухающие почки на деревьях. Сам не понял, как пришёл к Юле во двор, хотя знал, что дядя Миша сегодня дома, она даже выйти на минутку не сможет. А мне чертовски, до дрожи в коленках захотелось её увидеть.
Я уселся на качели на детской площадке, той самой, где мы выросли. Вон грибок, под которым прятались жаркими летними деньками от дождя, а с той дальней крутой горки Юля боялась съезжать. Мальчишки её засмеяли, и она, чтобы утереть им нос, залезла на верхушку, уселась и зажмурилась. Я видел, как ей было страшно, поэтому залез следом, пристроился позади, приобнял, и мы скатились.
Кажется, это было так давно, и в то же время – буквально вчера.
Я оттолкнулся ногами, раскачиваясь на качелях, и продолжал предаваться воспоминаниям, которые грели ничуть не хуже весеннего солнца. Беззаботное детство осталось позади, пришло время взрослеть, принимать решения, брать на себя ответственность. Но мне почему-то хотелось продолжать раскачиваться на качелях, отбивать мяч об асфальт и держать Юля за руку.
В своих мыслях я провёл не меньше часа, а потом вдруг услышал знакомый голос, сперва даже показалось, он звучит из далекого детства, но нет, Юля была настоящей.
– Даня! – крикнула Юля, держа в руках пустое ведёрко. На ней была тонкая вязаная кофточка, волосы забавно торчали в разные стороны, а длинная, до самых пят, юбка волочилась по земле.
Она подошла ко мне, поставила ведро возле железной перекладины и взглянула с неподдельной тревогой, как, пожалуй, никто и никогда не смотрел на меня, кроме неё, конечно.
– Ты чего здесь… что-то случилось?
– По тебе соскучился, – с улыбкой ответил, потянулся к руке Юльки и дёрнул на себя, уткнувшись носом ей в грудь. Она была такой маленькой, хрупкой, словно пушистое пёрышко, что может в любой момент обломиться. Сердце у меня сжалось от тоски и горечи, я не хотел говорить Юле о баскетболе, не хотел, чтобы она переживала. Но и поделать ничего с собой не мог – рядом с ней я превращался в открытую книгу, становился настоящим.
– Дань, – позвала Юлька, она перебирала пальчиками пряди моих волос, а потом начала просто гладить по голове, словно маленького мальчишку.
Под рёбрами болезненно заныло, казалось, по телу разливалась какая-то тупая, ноющая боль. Я ещё сильнее прижался к Юле и вдруг осознал: это было настолько ярко, живо, как ни с кем и никогда. Теплота, исходящая от этой девушки, исцеляла, вдыхала энергию, желание двигаться дальше, открывать для себя новые горизонты.
Я приподнял голову, взглянув на Юлю снизу вверх, она тоже ответила нежностью во взгляде, словно и без слов знала то, что рвалось из моего сердца.
– Я люблю тебя, Гаврилина, ты ведь знаешь это, да?
Глаза Юльки покраснели, она часто заморгала, кажется, смутилась.
– Я… – она вдохнула, робко улыбнувшись. – Я тоже тебя… люблю.
Опустив голову, я прислонился ухом к груди Юли, пытаясь услышать, как неистово стучит её сердце, потому что моё норовило выпрыгнуть, сменить владельца. Наш мир вмиг сократился до двух людей, заставил повзрослеть, захотеть чего-то большего – совместного будущего.
– Юль, – прошептал я, поражаясь своим мыслям, которые собирался озвучить.
– Что? – тихонько промолвила она, гладя меня по волосам.
– Я хочу, чтобы у нас однажды появились дети. Как думаешь, мы справимся с этой ролью?
С минуту она молчала. И только сердцебиение выдавало взволнованность моей девушки. Может, я и говорил глупости, нам ведь было всего по восемнадцать, какие дети, когда сами ещё не стоим крепко на ногах. Но сидя на этих качелях, обнимая Юлю, я отчётливо осознал – она моя семья. И только с ней я хотел бы строить будущее, заводить детей, покупать дом, машину, путешествовать. Эта мысль так отчётливо вспыхнула, смутив и меня самого, что уж говорить о Юльке.
– К-конечно, – шепнула Юля, заставляя трепетать каждую частичку в груди. А затем неожиданно обхватила моё лицо руками, наклонилась и поцеловала.