19 глава
Я не могла поверить своим глазам.
— Оджи?.. — голос вырвался хрипло, чужой в собственном горле.
Он просто улыбнулся — холодно — и отставил чашку. Казалось, он давно привык к чужим страхам.
— Узнала, — сказал он спокойно. — Значит, ещё не всё потеряно.
Он сидел так, будто это была его квартира: на столе сигарета, кружка, печенье разложенное на тарелке.
Я стояла у двери с ключами в руке, ледяной ком в груди делал шаг невозможным.
— Что ты здесь делаешь? — спросила я, заставляя голос не дрожать.
Он встал, медленно, небрежно. В его лице не было ни угрызений, ни волнения — только холодный расчёт.
— Пришёл поговорить. Будешь хорошо себя вести — стрелять не буду.
— После всего, что ты сделал? — шагнула я ближе, воздух был тесен. — После того, как из‑за тебя меня чуть не убили?
Его губы выгнулись в презрительной полуусмешке.
— Твой Сокол подставил меня, Даша. Не путай роли.
— Не называй меня по имени, — рявкнула я.
Он подошёл почти вплотную. Запах его одеколона ударил мне в лицо.
— Как мне тебя называть? Кобра? — лениво произнёс он.
Я сжала кулаки так, что пальцы заболели.
— Если пришёл угрожать — дверь там.
Он усмехнулся и вытащил фотографию, швырнул её на стол, на снимке — я у подъезда, снятая вчера.
— Кто это сделал? — спросила я, едва не шипя.
— Не я. Один человек, которому ты дорога. — Он посмотрел на меня и добавил, будто говорил о ветре за окном — У тебя его глаза.
Я не успела ничего сказать — в дверь постучали. В голове появился сухой металлический звук, и холодный пистолет прижался к затылку.
— Тихо, — прошипел Оджи, и в голосе была сталь. — Малейший писк — и ты замолкнешь навсегда.
Сердце застучало как молот. Я почувствовала, что слёзы поднимаются, но не позволяла им падать.
— Даша, ты дома? — голоc Марата снаружи прозвучал тревожно. — Я ключи забыл!
Я закашлялась, дрожа, пыталась отодвинуть руку, сбросить ствол. Он щёлкнул пальцем по предохранителю — звук холодный, как лёд по стеклу. Руки мои предательски дрожали.
— Я сейчас медленно отпускаю руку, только попробуй вякнуть что-то не то. — он отпустил руку и я выдохнула, но пистолет видимо не собирался убирать.
— Марат, я дома, — выдавила я. Голос был тонким, почти игрушечным. — Дверь открыта.
Пойдёшь прогуляться с Клыком? Возьми его — он рад будет.
Он слушал. Потом, послушно, ушёл вместе с Клыком хлопнув дверью. Шаги затихли. Я упала на стул, только тогда почувствовав, насколько сильно мне отбило дыхание.
Оджи отстранился, но оружие не убрал. Его глаза были равнодушны, как у человека, уставшего от разговоров о совести.
— Что тебе нужно? — спросила я тихо. — Уходи.
Он сел за стол, взял сигарету, как будто обсуждал цену на товар.
— Сделка, — сказал он. — Отдаёшь мне информацию про Сокола — я убираю тех, кто мешает тебе. Дарина, Несса, Мира — я сделаю так, чтобы их больше не было.
Я взглянула на него, не понимая, как можно торговать человеческими судьбами.
— Почему я должна верить тебе?
Он встал и подошёл близко настолько, что я почувствовала его дыхание у лица.
— Потому что у меня есть способы. И потому что ты мне нужна. И ещё — потому что у меня нет привычки терпеть взаимных предательств.
Я увидела в его глазах не слова, а расчёт. Он не просил — он предлагал обмен. Я почувствовала, как власть над моим телом и моими выборами тает.
— А если я откажусь? — спросила я, пытаясь сохранить достоинство.
Он наклонился и шепнул прямо у уха, так, что голос его был как клинок в тёмной комнате.
— Тогда ты станешь мишенью. Я не люблю зрелищ, но я умею добиваться результата. Выбирай.
Я была на пределе. Внутри всё ломалось и складывалось заново — страх сменялся холодной, расчётливой яростью. Но передёрнуть плечами и отказаться означало оставить себя одну против тех, у кого были связи и власть.
Я собралась с последними нитями мужества и решила рискнуть — но потребовала слова, хоть какого‑то доказательства. Он молчал, смотрел так, как будто выбирал, стоит ли кивать договору.
— Слово? — его голос был сух, почти презрителен.
На улице свет фонарей делил мокрый асфальт на полосы. В голове крутилась одна мысль: теперь у меня есть ход. Жесткий, опасный — но ход. И если он предаст — я не буду искать оправданий. Я расплачуся сама.
— Я дам тебе ресурс, — сказал он. — Но помни: за всё платится. Ты мне поможешь. И помни — предательство я не оставляю без ответа.
Он не пошевелился, не собирался уходить. Его глаза были на мне, как лезвие — холодные, безжалостные. Я пыталась выдохнуть, но горло сжалось комом.
Слёзы рванулись наружу — сначала по одной, потом лавиной. Я пыталась сдержаться, но всё тело предавалось рыданию, плечи вздрагивали, грудь сжималась так, что казалось, что она вот‑вот лопнет. Кулаки непроизвольно сжались, ногти врезались в ладони, но боль этого казалась ничтожной рядом с тем, что он сделал и тем, что мог сделать.
Он тихо, но твёрдо шагнул ближе, и холодное присутствие его рядом было как удар током. Он не сказал ни слова, просто смотрел, и в этом молчании была сталь, была угроза — и в то же время странная... сила.
Слёзы текли рекой, безудержно, я прижала лицо к рукам, а дыхание ломалось рывками. Каждая мысль о том, что он может предать, ударить, использовать, делала плач ещё глубже, ещё горше.
— Даша, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в голосе была власть, — успокойся.
Я не могла. Я уже не могла сдерживать крик внутри себя. Плач был полон боли, злости, страха и безысходности одновременно. Он оставался рядом, стоял, словно испытание, и это чувство — что нет, некуда бежать, что он держит контроль и над моим телом, и над моими эмоциями — делало слёзы ещё горячее, ещё горче.
Каждый вдох был борьбой, каждый вздох — невозможным усилием. Я хотела оттолкнуть его, кричать, вырваться, но ноги и руки предательски не слушались. Он не двигался, не жалел, не утешал, просто наблюдал, и эта простая, непреклонная тишина делала мою боль острее, как нож.
И когда слёзы наконец немного стихли, я всё ещё сидела перед ним, мокрая, дрожащая, с ощущением, что весь мир обрушился и больше нет ни стены, ни защиты. Он стоял рядом, не шевелясь, а в его взгляде была непоколебимость: он мог причинить боль в любой момент, и это знание горело внутри меня как уголь.
Я всё ещё сидела, дрожа, слёзы текли по щекам, дыхание рвалось короткими рывками. Его холодный взгляд не отводился ни на секунду.
Вдруг он шагнул ближе и резко, без всякой мягкости, схватил меня за плечо. Его хватка была железной, боль отрезвляющая. Он поднял меня, будто я была тяжёлым мешком, держа за одно плечо. Моё тело скользило, руки инстинктивно пытались ухватиться за него, но он не отпускал.
— Дыши, — сказал он тихо, но каждый звук был как команда, которой нельзя противиться. — Слушай внимательно, Даша.
Я задыхалась, слёзы смешались с горечью и страхом.
— У тебя есть время подумать, — продолжил он, и его голос стал ровным, словно вырезанным из стали. — До утра. Полночи. Но не больше. И это не просьба. Решение — твоя жизнь. Или твоё одиночество. Или кто-то другой уйдёт. Понимаешь?
Я едва кивнула, пытаясь проглотить ком в горле. Сердце стучало так, что казалось, что стены дрожат вместе со мной.
— Не думай, что я шучу, — добавил он, сжимая плечо сильнее, чтобы боль снова ударила по нервам. — Я могу оставить тебя здесь и уйти. Но это будет не спасением. Это будет началом игры, где ты — пешка. И если ты не согласишься... я найду способ, чтобы ты пожалела.
Он сделал паузу, заставляя меня ловить каждое слово. Я ощущала его силу, его контроль, его полное право решать мою судьбу. Слезы текли снова, горькие и горячие, я тряслась всем телом, а его взгляд был как нож: точный, холодный и бескомпромиссный.
— До утра, — повторил он. — Решай.
Я была мокрая, истерзанная, но в сердце уже закладывалась маленькая, ледяная решимость: пусть он держит меня, пусть угрожает, пусть причиняет боль — но я буду думать, как повернуть этот ужас себе во благо.
Он держал меня за плечо ещё несколько мгновений — жестко, чтобы я не могла вырваться, холодно, чтобы я не забыла, где границы. Но вдруг, словно щёлкнул переключатель, его сила на мгновение смягчилась. Он опустил руку не полностью, но перестал давить; хватка ослабла так, чтобы я могла дышать чаще, но всё ещё чувствовала, что сама не хозяинá своему телу.
— Хватит, — сказал он тихо, и в голосе — ровно на долю тона — появилась другая нота, не такая колкая. Он отпустил меня, но пальцы всё ещё касались ткани моего свитера, как отметка: «я рядом». — Сядь.
Я опустилась на стул, грудь болезненно поднималась, волосы прилипли к мокрой шее. Он сел напротив, не делая раздражённого шага назад, сохраняя дистанцию и контроль.
Его взгляд оставался холодным, но слово за словом тон стал тише, ровнее — и в этом тоне чувствовалось не сострадание, а расчётливое понимание: слёзы не помогут, паника мешает думать.
— Слушай, — сказал он спокойно, указывая на кассету, которую я всё ещё держала в руках. — Это твой ход. Я даю тебе ресурс, даю вариант. Но не хочу, чтобы ты решала, находясь в агонии. Плакать — это нормально. Я не унижусь, если ты покажешь, что тебе плохо. Но думать нужно трезво.
Я дрожащей рукой подняла кассету ближе к груди, пытаясь унять рыдания. Он заметил это и на секунду опустил глаза — редкий, почти человеческий жест.
— До утра, — повторил он, но голос стал мягче, почти сухо-деликатным. — Я не уйду так, чтобы ты упала в обморок от страха. Я останусь в пределах слышимости. Если нужно будет — позови. Но не делай по‑детски. Решай. И помни: если ты пойдёшь на это — ты не получишь роз; ты получишь то, за что платишь.
Он сделал паузу, внимательно следя за мной: за тем, как я вытираю лицо, за тем, как дыхание медленно приходит в норму. В его взгляде мелькнуло что-то, что можно назвать почти заботой, но это было не по‑дружески, не мило — это было холодное измерение контроля, где я нуждалась в ясности, а он — в моем выборе.
— Отдохни немного, — добавил он наконец. — Соберись. Я дам тебе тишину, но не свободу от последствий. Думай.
Он встал, подошёл к двери, но не вышел. Просто повернулся, глотнул воздуха и снова посмотрел мне в глаза, как будто счёл нужным убедиться: я поняла, на что иду. Его фигура в дверном проёме была всё так же угрожающей, но в этот раз в ней слышалась будто бы и доля расчётливого терпения.
Я осталась одна с шумом слёз в ушах и тяжестью кассеты в ладони — и в этой тишине, которую он оставил, вдруг возникло пространство для размышлений.
Он дал мне выбор без выбора. Если откажусь — он меня убьет. Соглашусь — я буду полностью под его влиянием, он будет знать каждый мой шаг. Это не могло меня не бесить. Взвесив все за и против в своей голове, я решила начать вести двойную игру. Я соглашусь на его предложение, я как бы за него, но как бы я только сама за себя. Я больше пешкой не в чей игре не стану, теперь шахматную партию буду вести я. В этой партии не я под ударом — я выбираю, кто падёт первым.
Но мне нужна защита от группировки какой-то. Точно, универсам. А если попробовать пришится к ним? Хотя есть одна маленькая проблема под названием Вова. Только через его холодное, бездыханное тело он позволит мне вступить к нему в группировку, я это понимала. Тогда я дождусь чтобы его не было на сборах и вместе с Маратом приду к ним. Марат мне не слова не скажет, пусть только попробует.
Ладно, первый пункт я продумала. Надо теперь думать про второй.
Я встала с пола и направилась к себе в комнату. Отодвинув шкаф я рассмотрела стену за ним. Оно идеально вписывалось для доски. Быстро забежав в бывший кабинет отца, я распечатала фотки некоторых людей и вернулась в комнату. Достав доску из под своей кровати я развесила все фотографии. В самом центре был Оджи, его жена и сын. В левом углу я нашла у отца фотку где он с братом, то есть с моим отцом. Также я нашла фотку своей матери. Я заметила, что во мне нету ничего от матери. Но мое лицо — это копия лица моего отца. В голове пронеслась фраза Оджи «У тебя его глаза».
Я очень хотела наконец встретиться с родным папой, но как его найти? Ладно, не о том думаю. Дальше я повесила фотки Миры, Дарины и Инессы, рядом с ними нашу совместную фотографию. Ну и конечно же рядом с ними Сокола и Змея. Я знала, что все они как то связаны между собой, но как? Вопрос остается открытым. Ну ничего, скоро я все пойму. Просто надо вернуть старую Дашу: с холодным расчетливым разумом, бесчувственную, спокойную и не подаваться эмоциям не при каких обстоятельствах. А сейчас мне хотелось развеяться, поэтому я пошла в гостиную у устроилась переде телевизором в ожидании Марата. Давно мы не находили приключения на свои жопы.
————————————————————
2032 слова
80 звездочек и публикую следующую главу.